3011 - прости меня, моя любовь

мне кажется, мы крепко влипли

мне кажется, потухло солнце

прости меня, моя любовь

Снег хрустел под ногами Минхо так отчётливо, словно был сделан из битого стекла. Осколки трескались под подошвой – хруп-хруп-хруп – и ноги Минхо на каждом шагу проваливались в невысокие сугробы, изморось заваливалась ему в голенища, таяла на распалённой от бега коже и впитывалась в носки. Лодыжки насквозь промокли. В мысках тоже что-то хлюпало. А ещё Минхо казалось, будто снег нынче плавится в два раза быстрее – от соприкосновения с раскалённым мальчишеским сердцем. Он нёсся на всех парах: расстёгнутая зимняя куртка, шарф, обмотанный в полтора оборота, шапка с помпоном крупной вязки (слетала). В чём-то изгваздались щёки – то ли в варенье, которое им давали на обед к хлебу, чтобы сделать сладкие бутерброды, то ли в декабрьском холоде, то ли в чувствах. Минхо тёр их время от времени коченеющими ладонями – перчатки он ещё с утра забыл дома, а от острозубого ветра, впивающегося клыками в пальцы и отказывающегося отпускать, пока костяшки не перекрасятся от укусов в карминовый, не спасал ни быстрый бег, ни глубокие карманы (неудобные даже для трусцы). Минхо притормозил у перехода – позёмку автомобильными колёсами втёрло в асфальт, и совершенно невозможно было отличить, где там полоски от зебры. Покрытый инеем светофор хмуро подмигивал красным глазом. Минхо переступил с ноги на ногу – начинали коченеть пальцы в отсыревших носках; перед ним волочились на жалких шестидесяти километрах в час автомобили, чьи крыши были украшены тоненькими шапками затвердевшего снега. Солнце валилось к горизонту (впрочем, зимой оно редко от него отдиралось). Небо – пронзительно-голубое, какое-то ненастоящее и почти стеклянное, звенящее, будто хрусталь – притянуло к себе часть замёрзшего, склеившегося льда, и тот завис в воздухе, похожий на какую-то гирлянду (льдинки-песчинки сверкали) или на вуаль богатой домовладелицы-англичанки. Из-за холода (или из-за шапки?) всё слышалось вполсилы. Минхо потёр покрасневший нос; детская кнопка постепенно начинала обретать какую-то остроту, кончик вытягивался, а переносица поднималась выше. На морозе Минхо вечно чихал. В десять лет это было почти что очаровательно, в пятнадцать – уже раздражающе. Причём во всех смыслах – нос начинал распухать, над губой образовывалась корочка, которую Минхо то и дело норовил сковырнуть ногтем. Зажегся зелёный, и Минхо рванул через дорогу. По четвергам он всегда был полон особенного энтузиазма: уроки заканчивались раньше, мама, наоборот, возвращалась с работы позже. Вывалившись из душной, полной детского гвалта коробки, можно было вдоволь надышаться чуднóй уличной тишины. Минхо перебегал школьный двор, пересекал перекрёсток, на котором всегда приходилось ждать, и припускал вдоль улицы, обточенной по краям невысокими пятиэтажными зданиями – старая застройка, обсыпающаяся желтоватая штукатурка. Если гулять поздно, здесь можно было словить затылком кусок фасада или наткнуться на духов давно повесившихся поэтов. Минхо спрятал ладони в карманы. В одном нащупал ключи в ключнике и пачку бумажных платков, в другом – проездной, которым почти не пользовался. Джинсы (чёрные, за которые его вечно упрекала классная руководительница) окоченели, затвердели и теперь, наверное, застыли, приняв окончательную какую-то свою форму. Минхо порой казалось, что и сам он в некотором роде лишь манекен – а в его коленях шарниры, и его кости – проволока, а лицо – слеплено из глины и покрыто обожжённой глазурью. Он занырнул во двор. Сначала его съела арка – проглотила моментально, обхватив чернушной раскрытой пастью. На кирпичиках раскрылись невидимые глаза – Минхо рисовал в своём воображении пожелтевшие белки и заалевшую радужку, и как слипшиеся склизкие ресницы хлопают вверх и вниз. Когда он смотрел на кладку, глаза мгновенно закрывались – и их совсем не было видно, так что, наверно, никто кроме Минхо и не подозревал, что они есть. И монстры под припаркованными машинами – те, которых взрослые обычно принимают за кошек. Под колёсами тёмно-синей шкоды (низкая посадка, грязные дверцы, надломанное боковое зеркало) сверкнуло. Мелькнул хвост. Бесенята заклокотали брюшками. Во дворе-колодце было тихо. В трубах, спускающихся к ливнёвкам, гудел ветер. Минхо поправил шапку и зашагал чуть спокойнее – соседи не любили, когда кто-то шумел во дворе. Кусок неба обрезанным пирогом торчал над головой – ослепительно-белый на фоне тёмных облезлых стен, из которых высовывались бесконечные провалы стеклянных глаз. Минхо вскинул голову вверх: колодезная ловушка захлопнулась, и даже пахло здесь несколько иначе. Сырым кирпичом и чьими-то сгнившими секретами. Ключи выпрыгнули из кармана сами – Минхо отделил то кольцо, на котором было всего два ключа, и приложил таблетку к домофону. Домофон сработал только с третьей попытки; контакты, наверное, коротило от мороза. В парадной было так же гулко, как и во дворе, только вместо неба сверху сваливалась спираль из закрученной лестницы. Лифта никогда не имелось. Краска отколупывалась местами, и Минхо, пока поднимался по облезлым ступеням, ковырял её ногтем. Он время от времени перепрыгивал через ступеньку или две по пути на седьмой этаж, и рюкзак, полный тетрадей и всякой канцелярской глупости (десяток ручек с засохшей пастой, два сломанных карандаша, ластик – наполовину сгрызенный, точилка, у которой постоянно отваливался отсек для опилок) бил его по спине. Закаменевшие пальцы поправили лямки – чтобы те не свалились с плеч. В стенах то и дело кто-то шептался, а деревянный поручень, с которого лак сходил щепками, щетинился, будто подвальный котёнок. Минхо влетел на лестничную клетку – сумрак съел плитку на полу и вот-вот готовился зажевать дверь – и пробрался мимо всякого хлама. Здесь валялись старые лыжи (сгнившее дерево), чьи-то детские ролики (на этаже были дети?), несколько коробок с книгами (детективы в дешёвых бумажных обложках), велосипед без колеса и оставшиеся после ремонта трубы. Ладони наконец отмёрзли; теперь казалось, будто их подключили к баллону, из каких обычно надувают воздушные шарики, и пустили кислород. Минхо впечатал поплотнее в стену старый дверной звонок и поморщился от колющего ощущения в пальцах. В квартире по ту сторону стены раздался запоздалый треск. Пока с ботинок тек талый снег, Минхо переминался с ноги на ногу, собирая под собой лужу. Чесались щёки. Единственная уцелевшая лампочка гудела, будто шмель, низко, глухо, со щёлкающим треском, и непривычному жильцу от этого звука наверняка сделалось бы некомфортно. Что-то принялось скрипеть и царапаться о дверь изнутри, затем на секунду притихло, крошечная точечка внутри дверного глазка на несколько мгновений стала тёмной, а затем снова посветлела. Щёлкнул замок. Скрипучая старая дверь на проржавевших петлях с грустным вздохом отворилась. — Ты разве планировал сегодня заходить? — Планировал, — бодро кивнул Минхо и утёр влагу с носа внутренним ребром ладони. — Давно? — С сегодняшнего утра. Можно? Кристофер вздохнул и отошёл на шаг от проёма, пропуская внутрь. Он был на тридцать лет старше и чем-то напоминал волкодлака: широкие плечи, мощная спина, заботливый взгляд пса, повидавшего жизнь. Минхо он приходился никем – во всяком случае, юридически. На самом деле Кристофер был для Минхо, наверное, самым близким человеком после мамы и той престарелой соседочки, с которой Минхо один раз десять лет назад провёл самую искреннюю в своей жизни беседу под куполом из сладко-зелёных липовых крон. Бывший мамин одноклассник – вот, что связывало Кристофера с Минхо. У мамы не было братьев или сестёр; и родителей тоже не стало довольно рано. И с Кристофером они не то чтобы дружили – так, иногда обменивались домашкой. Потом закончилась школа, универ, а они так и продолжили обмениваться... вещами. Книгами. Горшками для растений. Какими-то тряпками. Иногда вот – детьми. Вернее, Кристоферу нечего было дать взамен. Детей у него не было. Жены или девушки – тоже. Зато возник Минхо – сын прежней соседки по парте. На одного Кристофера приходилось три чужих маленьких жизни (хотя с каждым годом расстояние в таком пересчёте сокращалось). Кристофер сидел с Минхо с тех пор, как тому стукнуло пять, а с семи (как Минхо выучился говорить, не заикаясь) – слушал обо всех его приключениях. К нему Минхо шёл, когда разбивал нос в дворовой возне – чтобы мама не узнала. Ему первому рассказал, когда во втором классе они решили пожениться с Софией (Софи, Софочкой!), маленькой светловолосой одноклассницей с глазами-пуговками. Кристофер помогал Минхо с математикой – в основном, конечно, морально. В Кристоферовой ванне Минхо отмокал в девять, вернувшись с летнего лагеря. Минхо спал в кровати Криса в одиннадцать, расколошматив (ну хоть не до крови!) себе затылок на футбольном матче – пока Кристофер метался и пытался придумать, как вызвать пацанёнку скорую, чтобы мать не спустила шкуру с обоих (но в первую очередь, конечно, с Минхо). Минхо встречал здесь Новый Год – когда мама уехала в командировку по работе. А когда она возвращалась – они с Крисом вместе ехали отсюда встречать её на метро. Если бы Минхо спросили – хочешь, чтобы Кристофер женился на маме? Он бы выпучил глаза, изобразил рвоту и ответил бы – не дай бог! Кристофер не любил маму – во всяком случае, не так, как обычно мужчины любят женщин. И Минхо это знал. И ценил это. Минхо не хотел бы, чтобы Кристофер стал его «папой» – даже фиктивным, даже в шутку. Потому что Кристофер никогда не был для Минхо папой, дядей, другом или кем-либо там иным. Кристофер был всегда – Кристофером. Только так, и никак иначе. В квартире у Криса, в отличие от лестничной клетки, было прибрано и в достаточной мере уютно. В коридоре висело зеркало – на нём маркерами, рукой Минхо были начирканы звериные морды, никогда не стиравшиеся; у двери прятался шкаф-проглот – в него могла влезть планета целиком и ещё пара среднего размера стран, но хранили там почему-то только верхнюю одежду; намытые половицы сверкали так, что казались нарисованными; с высокого-высокого потолка на нитках свисали игрушки-безделицы, притащенные Кристофером чёрт знает откуда – походило на ведьмовской коридор в каком-нибудь фэнтезийном фильме из тех, что они так любили смотреть вместе. На стенах ближе к полу тоже остались рисунки Минхо – ещё детские. Некоторые из них Крис обвёл сверху несмываемым чёрным маркером, и из всего этого безумия сделал то, что сам со спокойной гордостью называл «декором». Минхо сбросил шарф с шапкой на пуфик в коридоре, затолкал в угол рюкзак, позволил шкафу зажевать куртку и скинул ботинки (с которых стекала половина города) на коврик у входа. — Руки помой сначала! — бросил ему в спину Кристофер, когда Минхо первым делом рванул на кухню. Минхо зарулил на кухню, сцапал кусок сыра с блюдца на столе и на прежних скоростях свернул в ванную – пока Кристофер не начал ругаться. По ванной расползался запах порошка для стирки, мыла с ароматом граната, чьего-то подсоленного отрочества. Минхо открыл кран, и вода хлынула в раковину. Красные-красные ладони в синей воде. Керамическое покрытие раковины паутинкой треснуло в нескольких местах – чуднóе зрелище. Минхо полоскал под ледяной струёй холодные пальцы. Этому его научили. Под горячей водой сосуды резко расширялись, и от боли хотелось плакать. Маленький Минхо даже думал, что он, наверное, чем-то болен и вот-вот умрёт. Подросший Минхо выучил, что если тебе плохо, то нужно сделать так, чтобы стало ещё хуже – ровно на секунду и в очень ограниченном диапазоне. — У тебя остался тот сыр? — Минхо, с мокрыми руками, причёской-гнездом, заалевшими щеками (паутинка ярко-смородиновых капилляров), засунул голову в холодильник, распахнув дверцу. Крис щёлкнул кнопкой на чайнике. Потом – дверцей, о затылок Минхо; легонько совсем, только чтобы приструнить. — В нижнем ящике. Не держи долго открытым. Минхо отколол довольную улыбку и вытащил из нижнего ящика целую упаковку сырных палочек Piknik – синяя упаковка и жутковатого вида длиннотелый монстр с весёлой улыбкой. Один в один Минхо. Чайник заклокотал – недовольная пухлобрюхая птица. Минхо приземлился на стул. — А газировки нет? — поинтересовался. Кристофер оглянулся на него через плечо. — Тебе может ещё килограмм роллов заказать? — язвил он всегда страшно спокойно, так что не отличишь – то ли всерьёз, то ли вот-вот получишь по ушам. — Не откажусь, — в столь же неопределённой манере ответил Минхо, выплёвывая счастливый оскал. Кристофер посмотрел на него выразительно. — Обойдёшься. Достань хлеб. Хлеб хранился в ящиках над плитой. Минхо принялся вытаскивать всё: буханку чёрного, булку, вензель с маком, упаковку крекеров, солёные сухари с паприкой; предварительно поравнявшись с Кристофером, колдовавшим над чаем. Равнялись они во многом: к пятнадцати Минхо знатно вымахал. Они были почти одного роста, смотрели на вещи под одинаковым углом, Минхо перенял слегка бесцветную, размытую Кристоферову манеру выражаться; и кичился ею исключительно в обществе кого-то другого. — Ты слишком бодрый, — отметил Кристофер. — И слишком весёлый? — И что? — Минхо хмыкнул – он хмыкал всегда коротким толчком воздуха, будто что-то застревало у него в глотке. Кусок яблока или уверенность, скажем. Кристофер посмотрел на него искоса, самую малость хмурясь, и когда он открыл рот, в голосе не прозвучало ни капли издёвки: — Что случилось? Минхо поёжился. — Хорошему настроению обязательно должно быть оправдание? Кристофер всучил ему кружку с чаем, взамен забрал пакеты с мучным. Сам первым сел на стул возле стола. И хрустнул сухарём. Волчий взгляд потеплел, сделался заботливее. Минхо померещился густой пёсий запах и влажный язык, исходящий его лицо. — Рассказывай, — разрешил Крис. Кристофер всегда был прозорливее, чем хотел бы казаться. Чем хотел бы Минхо. Иногда казалось, что у Кристофера сотня или другая рук – как у гигантов из античных мифов. И он может этой сотней рук одновременно справляться с сотней задач. А ещё – сотня глаз. Как у Аргуса. И каждый из этих глаз приглядывает за вещами вокруг, и как минимум добрая половина – лично за Минхо. От Кристофера ничего невозможно было скрыть. Минхо никогда и не хотел, но если бы захотел – ничего бы, наверное, и не вышло. Так что и славно, что не хотел. Вот она, та причина, по которой Минхо тошнило от одной только мысли, что Крис может стать ему фиктивным отцом – с отцами о таких вещах не разговаривают. С отцами вообще не разговаривают о многих вещах. Порой Минхо вообще не понимал, зачем нужны отцы. У Минхо своего не было. И если бы ему дали выбор – он тысячу раз предпочёл бы всем на свете отцам Криса. Не в последнюю очередь потому, что сам Крис ничьим отцом не был. — Хёнджина избили, — сказал Минхо чаю, крепко обхватив пухлые керамические бока кружки. — Сегодня утром. Перед школой. Крис помолчал. Надорвал немного хлеба, положил мякиш в рот и задумчиво пожевал. Затем запил чаем и испачкал столешницу полукруглым следом от донышка. — Перед школой – в смысле перед уроками? Или перед зданием? И тут Минхо взорвался. — Да какая разница? — он громыхнул кружкой о кухонный гарнитур и плеснул в Кристофера праведным юношеским гневом. — Перед уроками! Подкараулили во дворе... суки... Впятером на одного! Влетели в класс за две минуты до начала, а Хёнджин ввалился к середине. Пиздец – ты бы его видел! Полброви снесено к хуям, веко в крови, губа распухла, колени – как будто он всю ночь кому-то сосал, стоя на гвоздях. И знаешь, чего он сказал? Извините, говорит, я задержался! Можно – в медпункт схожу? Я ему сам чуть не... Минхо прикусил язык и пнул пяткой ящики. Крис отхлебнул ещё чая. Взглянул на часы, висевшие над дверью в коридор и что-то им мысленно сообщил. Минхо царапал ногтями край гарнитурной столешницы, пытаясь проскрести её насквозь. Взглядом норовил сжечь противоположную стену. Обои послушно нагревались. — Не матерись столько, — произнёс Кристофер, оглянувшись на Минхо. — Привыкнешь, потом при матери не уследишь. Получишь по ушам. Минхо чуть не лопнул от возмущения – аж рёбра затрещали. — Блять, Крис, — он проглотил клубок дыма, вспыхнувшего глубоко в животе. — Ты вообще слышал, что я сказал? Они Хёнджина избили. — Да услышал я про твоего Хёнджина, — вздохнул Кристофер, поморщившись. — Продолжай. Минхо открыл щенячью пасть – он во многом походил на Кристофера. Невидимые пёсьи уши поникли. Что-то жгучее, болезненно-жгучее, проснувшееся до этого чуть ниже желудка, норовившее спалить селезёнку или, может, почки (если повезёт); что-то сильное, живое, яростное – какая-то справедливость в острой панировке! – оторопело. Оторопев – притихло. — Что – продолжать? Кристофер повернул к нему взгляд. Стёр с уголка рта крошку и призывно кивнул, едва дёрнув головой. — Ты же не просто так решил последними сплетнями поделиться? Там, видимо, должна была быть ещё какая-то часть, но Кристофер её умолчал. То ли сомневался, то ли проявлял милосердие. Минхо этим его милосердием подавился. Пришлось пару минут помолчать, чтобы перестало вязать язык. Жгло мягкое небо. Ещё немного – и начали бы слезиться глаза. Вот такая цена милосердия. — Я ему не помог, — выдавил Минхо. Прикусил себе язык – до боли, чтобы всё почернело перед взглядом. Наморщил нос и смазнул с его кончика влагу – ту самую, что выступила (не) от боли, и уж точно (не) от стыда. Кристофер подбородком указал Минхо на стул напротив. — Ты же не знал, что его собираются избить? Пей чай, остынет. Минхо подхватил кружку и упал на стул, впечатавшись в сидение. Хлебнул сразу полный рот кипятка – чтобы жгло, и чтобы на щеках с внутренней стороны остались ожоги, чтобы занемела челюсть и отошло горло. Хлюпнул носом, при этом знатно схмурившись. Глаза были сухие и покрасневшие. — Не знал, — согласился Минхо. — Но если бы я влез раньше – с ним бы этого не сделали. Крис отпил с края – совсем чуть-чуть. — Так чего не влез? Минхо зарычал от обиды. Настоящим, щенковым рычанием. Встопорщил шерсть и показал молочные клыки, которыми учился грызть чужие глотки, пока не видели взрослые и пока дети не сделали с ним того же. В общем – разозлился. Это была глупая игра. Кристофер всё знал, если уж совсем честно. Знал с того дня, как Хёнджин перевёлся в их школу. Фурор с первого дня – иначе не назовёшь. От Хёнджина даже пахло отщепенством: мальчишеский пот вперемешку с втравленной под кожу жестокостью. Он пришёл из ниоткуда и планировал уйти, наверное, в никуда. Высветленные волосы (такие, которые обычно ассоциируются с высветленной до соломы душой) обыкновенно собирались в хвост. Таким он и предстал в первый раз перед новым классом: пустые глазницы-склеры, невидимый пронзительный взгляд котёнка, с которого однажды уже спустили шкуру и который знает, каково это; нездорово-серая кожа, заведомо враждебная хмурость в аккуратных бровях. У белой рубашки из тонкого хлопка недоставало верхней пуговицы. Аккуратно подстриженные ногти и сбитые костяшки. Рубашка была заправлена в юбку на высокой посадке, а худые ноги обтягивал тёмный капрон и светлые гетры. Понятно было, за что его невзлюбили. И что его невзлюбят – тоже было понятно. Почти сразу. — Привет, — сказал Хёнджин, когда его попросили встать с места и поздороваться. — Я Хван Хёнджин. И всё. Больше он ничего не сказал. Хёнджин состоял из пустопорожних ухмылок и полной невосприимчивости к насмешкам. Из накладных круглых наушников 24/7 и железной банки Fanta на парте или в рюкзаке. На запястьях, прикрытых рукавами рубашки, болтались браслеты из бисера, фенечки, цветные нитки, кожаные ремешки. Порой рукава подворачивались, чтобы продемонстрировать миру Хёнджинову коллекцию и острые перочинные локти. Хёнджин глотал издёвки, как дети глотают геркулесовую кашу: молча, с бесстрастным выражением, сжав зубы так, чтобы почти нельзя было заметить, насколько сильно его тошнит. Хёнджин был хорош в математике. Ещё – в флегматичности. Иногда он носил очки – и иногда поднимал их на макушку, чтобы убрать от глаз чёлку. Его шея вечно была расчёсана и пестрела длинными пятнами-следами, красные ветки обвивали его горло и ползали, крепко втекали в кожу, перемещались по ней и множились день ото дня. Он носил юбки разной длины, чем невыносимо всех раздражал: возможно, дело было в том, что ноги у него были и длиннее, и прямее, и изящнее любой из девчонок их возраста, или в том, насколько мягко смыкался пояс из тёмно-синего габардина на его талии. Хёнджин совершенно не походил на девчонку. Класс продержался целую неделю, прежде чем приняться травить его. Всё начиналось обычно: с шуток, с перешёптываний за спиной (таких громких, чтобы никто точно не упустил), со смеха в затылок. Всё начиналось со случайных толчков на физре и с выброшенной в унитаз сменки. Хёнджин не был терпилой – его подпинывали на уроках, и он внёс одного из идиотов в футбольные ворота, организовав ему сотрясение. Парню, что выкинул его обувь – подпалил сигаретой руку. Так класс узнал, что Хёнджин курит. Когда Хёнджина принялись щипать, трогать, лапать за волосы или бока – будто бы в шутку, почти безобидно – он долго молчал, один раз сказал «прекращайте», а потом вмазал особо надоедливому однокласснику локтем в кадык с разворота. Тот не мог говорить неделю. Отношения с классом испортились окончательно. В Хёнджине не было излишней чудаковатости (кроме внешности, разумеется). Он пах ментоловым никотином и страшной живучестью. Был разговорчив – в меру, и с теми, в ком не видел угрозы. Любил Dragon Age и The Witcher. Хёнджин сидел на предпоследней парте в крайнем левом ряду (один), а Минхо – в середине правого ряда. Их разделяла одна колонна парт, но на самом деле – целый огромный мир. Минхо понятия не имел, в каком мире живёт Хёнджин. Минхо понятия не имел, когда влюбился в него. Они ведь даже не общались толком – когда? Минхо был в меру порядочным ребёнком (пара предупреждений от директора не в счёт), Хёнджин – бесконечной аномалией в отлаженной системе, той самой аномалией, которая обязательно должна быть, чтобы принять на себя ненависть и кровожадность остальных. Хёнджин чётко знал своё место, свою роль он отыгрывал с гордостью. Он выполнял ту функцию, без которой любой, самый крохотный социум рассыпался бы в пыль, раскрошился на речной песок и раздробился бы по кускам-осколкам. Хёнджин был им необходим. Без Хёнджина всё рухнуло бы. Хёнджин был изгоем. Им было по пятнадцать, но Минхо видел – по глазам, по едким лезвенным ухмылкам, хищнической хватке, которая иногда проскальзывала от испуга – Хёнджин вызубрил текст своей роли много лет назад. Возможно, он готовился к этому месту задолго до рождения. У них за полтора года совместной учёбы вышел один-единственный толковый разговор: в пустом коридоре после уроков. Это было прошедшей весной, в конце мая, когда никто уже особенно не учился. Хёнджин вызвался помочь с уборкой класса – и больше не вызвался никто, и, видимо, слава богу, потому что столько облегчения, сколько было в глазах Хёнджина тогда, Минхо не видел у него никогда прежде. Хёнджин, надо полагать, был в восторге от идеи проторчать несколько часов в одиночестве в пустом классе, где его никто не будет трогать. А Минхо просто задержался у преподавателя музыки – поговорить насчёт частных уроков. Вот такие бестолковые судьбоносные случайности. Когда они пересеклись, солнце растекалось по горизонту, как продырявленный желток яичницы-глазуньи. Небо изгваздалось в пронзительно-рыжем, от которого вязало на языке. Хёнджин курил у распахнутого окна в коридоре напротив класса – это было, разумеется, строго запрещено. Курил, перекинувшись животом через подоконник на втором этаже. Голые колени упирались в скамейку, икры были обтянуты белыми гольфами. Юбка возмутительно-прилично прикрывала бёдра целиком. В качестве исключения Хёнджин натянул на себя футболку: ярко-жёлтый Спанч-Боб насмешливо улыбался с центра груди, словно всё происходящее жутко его забавляло. Минхо вывалился из малого актового зала и так и застыл: зацепился взглядом за ивовую мальчишескую фигурку и не смог выпутаться. — Нет лишней сигареты? — это Минхо потребовалось ломаться почти пять минут и ссадить об нервы голос, чтобы расцарапать тишину хрипловатыми словами, приблизившись к Хёнджину. Хёнджин едва повернул в его сторону голову, покосился нечитаемым взглядом и стряхнул пепел наполовину съеденной сигареты за окно. — Лишней – нет, — спокойно ответил он. — Но если хочешь закурить – найдётся. И снова приложился вишнёвым ртом о рыжеватый фильтр. Пухловатые губы вытянулись, обхватывая палочку. Хёнджин прикрыл глаза, трепеща веками от удовольствия и отвращения, набрал полные лёгкие дыма и выпустил серую извивающуюся змею в воздух, отведя руку с сигаретой от лица. Минхо понял вдруг, что не моргает. —Хочу, — согласился Минхо. — Поделишься? Хёнджин сделал ещё одну молчаливо-задумчивую затяжку, прежде чем отмереть. Снова постучал по палочке. Зажал сигарету в зубах и потянулся к рюкзаку, валявшемуся на полу возле скамейки. Вытащил оттуда пачку сигарет Parlament с синим язычком, дешёвую пластиковую зажигалку из продуктового с железным колёсиком и подцепил длинными тонкими пальцами сигарету для Минхо. Минхо сначала протянул было ладонь, а потом обнаглел – вытянул шею и позволил Хёнджину с колким смешком вложить фильтр в его губы. Хёнджин поднёс зажигалку к кончику и щёлкнул, прикрыв ладонью от поддувающего с окна ветра. — Не знал, что ты куришь, — отметил он, пряча свои копеечные бесценности обратно в рюкзак. Минхо поймал сигарету указательным и средним пальцем – так, как это делал Хёнджин. — Я и не курю, — честно ответил Минхо. — Мама не разрешает. Хёнджин рассмеялся. Но – беззлобно. Снова забрался с коленями на скамью и перевесился животом через окно. — Тебе удобно в юбке? — Минхо не решался подойти ближе, боясь, как бы не начали трястись от волнения ноги. В животе что-то ворочалось, беспокойное и неуёмное, быстро ползало вверх до груди и снова ныряло вниз. Хёнджин подпёр щёку ладонью, жмуря левый глаз. — Удобнее, чем в джинсах. Хотя зимой, конечно, прохладно. Это вообще-то моя национальная одежда – я ирландец, разве не заметно? Минхо позорно не сдержал глупого выражения лица, и его брови поползли вверх. — Не очень, вообще-то, — выдавил он. Хёнджин сломался в шее, развернув к нему голову, по-ребячески счастливо улыбнулся. На его сероватом носу проступили едва заметные веснушки; или Минхо померещилось? К щекам прилила кровь. Хёнджин снова затянул сигарету и со смешным призвуком выдохнул дым. — Это потому что я соврал, — клацнул он безобидной улыбкой. — Какой из меня ирландец, ты морду мою видел? Просто у меня юмор дебильный. Минхо замялся на месте. Хёнджин вёл себя иначе, чем на уроках, и в то же время абсолютно так же. До Минхо ему особенно не было дела – но Минхо не проявлял к нему агрессии, и Хёнджин не кусался в ответ. — А по-моему, отличный юмор, — вставил Минхо, притыкаясь рядом с Хёнджином возле окна; колени больно упёрлись в твёрдую деревянную сидушку. Хёнджин притормозил, останавливая сигарету у самой своей ехидной улыбки, прямо между разомкнутых губ. — Это поэтому у тебя было такое потерянное лицо? — хмыкнул он. — Потому что шутка смешная? Минхо насупился (слегка), аккуратно глотнул дымного воздуха через рот. Слегка жглось, но можно было терпеть. В носу защипало. — Тебе не больно так стоять на скамейке? — Минхо ответил вопросом на вопрос. Хёнджин небрежно пожал плечами. — Я привык. Всегда так курю, особенно дома. — Это у тебя поэтому колени вечно в синяках? Хёнджин скосил прищуренный химический взгляд, безобидно насмехаясь. — Нет, это потому что я сосу на эти сигареты, — ответил он и сразу рассмеялся вдогонку. — Шучу! Просто ещё одна дурацкая шутка. Но вы, кажется, так и считаете? От Хёнджиновой сигареты оставался жалкий огрызок. Он укорачивал его, обсыпая сигарету в окно, а Минхо, наоборот, то и дело подносил фильтр к губам и сразу же его убирал, так и не распробовав. — Кто «мы»? — ворчливо уточнил он, самую малость сморщившись. Хёнджин коротко хихикнул и наклеил на Минхо взгляд, полный нежной снисходительности. — Да ладно, расслабься. Я знаю, что вы обо мне думаете, — Хёнджин вытянул шею, чтобы глотнуть аккуратным маленьким носиком уличного воздуха. Минхо передёрнуло от того, какая безразличная нежность прозвучала в голосе Хёнджина. Минхо хотелось сказать много. Что он не имеет к этому никакого отношения и никогда не поддерживал. Что их класс всегда был маленько диковатым, и Хёнджин, в сущности, абсолютно не виноват, что козлом отпущения сделали его – кого-то должны были, а он случился новеньким. Что на самом деле Хёнджин очень красивый, что он круто играет в футбол (особенно когда не бьёт людей лбами о ворота) и здорово разбирается в математике – Минхо бы так никогда не смог. Что у Хёнджина классный характер – самый классный, какой Минхо когда-либо встречал, потому что Минхо никогда прежде не видел людей, о которых можно было бы гнуть гвозди, чтобы они не ломались от последствий. И что Хёнджину очень идёт юбка. Все его юбки. Больше, чем кому-либо во всём мире. Но Минхо ничего не выдавил. Хотел было едко – в Хёнджиновой манере – уточнить «и что же?», но не смог. Представил, как Хёнджин начнёт перечислять. Описывать во всех подробностях. Минхо затошнило от картинки. Они курили в тишине минут семь, иногда соприкасаясь плечами. Потом Хёнджин растёр голову сигареты о металлическую пластинку отлива с внешней стороны окна, сбросил бычок вниз и слез со скамьи. Поправил юбку, поднял рюкзак и закинул на плечо лямку. — Я о тебе так не думаю, — выпалил Минхо, когда Хёнджин уже разворачивался. — И никогда не думал. Хёнджин притормозил на секунду. Его осветлённые волосы окончательно высыпались из хвоста, отросшая челка налезла на глаза, от сигареты губы слегка обсохли. Хёнджин постоял какое-то время, что-то молча обдумывая, щипался неопределённым задумчивым взглядом о лицо Минхо. Затем хмыкнул. Кивнул и улыбнулся уголком рта. — Приятно знать. Тогда ещё увидимся. И развернулся. Худые длинные ноги в гольфах исчезли за поворотом к лестнице. И это, наверное, был самый искренний разговор, который случался между Минхо и Хёнджином. А теперь горло Минхо давило ржавым жгутом из металлической лески. И было трудно дышать. Говорить – ещё труднее. Минхо чувствовал, как сердце распухает прямо в глотке, как будто туда его посадили семечком, и теперь оно раскрывалось, упираясь листьями в стенки трахеи. От этого мокрел слезник. — Не знаю, — выдавил Минхо кружке, избегая Кристоферова взгляда. — Не смог. Кристофер надорвал ещё мякиша. — Не смог или не захотел? Из его прямолинейности можно было построить дом – стоял бы вечность. Крис не укорял – он никогда не укорял Минхо. Просто уточнял. Просто уточнял. И уточнял так точно, так по грудине Минхо, как будто спускал на него с десятого этажа здоровый булыжник. Минхо знал, что может – вот прямо сейчас! – разреветься и просто попросить себя успокоить. И Крис успокоит. И слова даже не скажет. И никогда больше сам не упомянет, даже если будет очень рассержен – если только Минхо не попросит. И от этого рёбра ломало на щепки. Минхо проглотил сердце и утёр нос. Отхлебнул немного чая, чуть им не подавившись. Попытался криво улыбнуться – не вышло. — Не захотел. Кажется, — признался он. — Мне было так страшно. Знаешь? Очень страшно. Вчера они его лапали, сегодня избили. Завтра спустят с лестницы? Я думал... мне казалось... что если я вдруг влезу его защищать, они же, наверное, и меня тоже тогда?.. А я не такой. В смысле, я же не педик? Мне девчонки нравятся. Тоже... Он осёкся. Кристофер глубоко вздохнул – многозначительно и заботливо – и протянул Минхо маковую булочку. Минхо взял чуть дёргающимися пальцами. — А что плохого быть педиком? — спросил Крис. — Ну кроме того, что тебя отпиздят. Он тоже иногда матерился. Редко и не при маме. И всегда очень к месту. Минхо надкусил булку и почувствовал, что сейчас заревёт. Маковые зёрна принялись лопаться на зубах. — В смысле – что плохого? — растерялся Минхо. — Это же, ну... мерзко? Крис хлебнул со своей чашки. Посмотрел исподлобья, но с какой-то мягкостью. Минхо почувствовал себя крохотным и очень потерянным. — Тебе мерзко? Любить этого твоего Хёнджина. — Я его не люблю... — заупирался Минхо. — Так, просто... нравится. Кристофер отмахнулся. — Ладно, без разницы, пускай нравится. Тебе мерзко? То, что ты испытываешь – тебе от этого мерзко? Минхо закусил щёку. Задумался. Забрался куда-то себе под грудину и послушал. Было тихо. — Не знаю. Вообще, нет, наверное. Только... — Чего только? — Только страшно, — признался Минхо, уронив взгляд на пол. Перестал моргать. Занемел. — Что узнают. — И сделают то, что сделали с Хёнджином? — уточнил Крис. Минхо промолчал. Молчание говорило лучше. — А если не сделают? Было бы страшно, если бы знал, что не сделают? Наверняка. Минхо неопределённо пожал плечами. — Тогда, наверное, не было бы... Не знаю. Я же в курсе, что сделают. — Минхо, — Минхо поднял глаза на Криса и вдруг окончательно удумал разреветься – до того заботливо Крис на него смотрел. — Во-первых, пей чай. Во-вторых, ты понимаешь, почему они это так поступают? Потому что боятся, что так же могут поступить с ними. И хотят показать, что ну вот они-то точно не. И если бы они всё это не творили – другие бы не боялись. И не вели бы себя ровно так же. Тебе не кажется, что это замкнутый круг? Минхо открыл рот. Кристофер подтолкнул его руку, чтобы приблизить туда кружку. — Не думай, что ты можешь всё тут взять и изменить. Ты не виноват. И Хёнджин твой не виноват. Я тебе больше скажу – ваши идиоты-одноклассники тоже не виноваты – их такими воспитали. Не то чтобы у кого-то из вас был выбор, и не то чтобы это что-то меняло. Просто вот так оно получилось. Минхо отпил, и весь его рот, обожжённый предварительно кипятком, всполыхнул, когда в него залилось едва тёплое. — Хёнджина, наверное, теперь затравят. В смысле – совсем. Они уже попробовали и им... понравилось, — Минхо сжал между зубов язык, чтобы сдержать слёзы. — Я... его предал, да? — Булку ешь, — ответил Кристофер. — А ты ему что-то обещал? Минхо замотал головой. — А себе? Ешь булку. Минхо принялся щипать маковый бочок. — Нет? Вроде бы. Крис посмотрел на него очень внимательно и очень спокойно. Между делом глотнул чая. Поскрёб щёку, на которой едва начинала проступать двухдневная щетина. Воздух вокруг фальшиво пах спокойствием. — Выходит, что ты никого не предал. Раз никому ничего не обещал. Минхо взглянул на него так, как щенки в тайге глядят на единственную в стае волчицу, дающую молоко. — Тогда почему мне так плохо? Кристофер хмыкнул. Он всегда знал что-то – или Минхо просто так думал – что-то такое сокровенное о том, как устроен мир, и что делать, и как всем помочь, если очень-очень потребуется. Кристофер был лучшим другом, и наставником, и старшим братом, и ничем из этого никогда не был одновременно, потому что заменял всё сразу так, как никто и никогда бы не смог даже на сотую долю. Минхо точно знал, что даже если мама не сможет помочь то Кристофер точно сможет. Всегда. И теперь, когда Кристофер смотрел на него с какой-то едва уловимой жалостью, с таким тонким, топким сочувствием – Минхо чувствовал, словно он болен. Неизлечимо болен, и ничего не может с этим сделать. Словно он проглотил какую-то отраву, и теперь ему придётся всю жизнь ходить искалеченным, потому что она выжжет ему желудок, проест печень, вытравит селезёнку, и Минхо навсегда останется игрушкой из обточенных костей с огромной-огромной дырой посередине живота. Кристофер отодвинулся на стуле на полметра от стола. — Подойди сюда. Минхо отставил чашку, наблюдая, как в ней дрожаще плещется остывающий чай, поднялся, уцепившись за край столешницы, и подошёл. Крис встал со своего стула, они почти поравнялись бровями. Вот так Минхо вымахал за треть целой Кристоферовой жизни. Кристофер наблюдал молча. Затем вздохнул в сторону, сам себе улыбнулся вполсилы, и обнял Минхо, охватив его поперёк груди мягкими волчьими руками. Минхо ощутил, как сердце лопнуло. Там всё внутри было в жиже и сукровице. Наверняка воняло. Ошмётки правого желудочка зацепились за рёбра. Предсердие рухнуло под грудину, а в клапане застрял какой-то осколок. Стало совсем тихо. — Тебе больно не потому, что ты кого-то предал, — произнёс Крис в висок Минхо, прижав его лоб к своему плечу. — А потому, что отказался обещать. Себе. Сделать то, что ты действительно хочешь. И потому, что свой страх перед другими людьми ты сам оценил выше, чем собственное счастье. Рыдание когтями впилось Минхо в глотку, проехалось до самой гортани, и он перестал дышать, чтобы не выпустить всхлип наружу. — Что мне делать, Крис? Я его... Он мне нравится. Правда. Очень-очень. Крис погладил лохматый затылок. — Простить себя – для начала. Ты не виноват в том, что произошло с Хёнджином. Ты не сломал ему жизнь. «Себе – может быть» осталось неозвученным. Минхо вцепился пальцами в Крисову кофту. Натянул так, будто надеялся распустить по ниткам. Проскрипели челюсти – если бы они были на болтах, те давно бы уже вылетели. Обрывки сердца болели. Минхо никогда не думал об этом всерьёз – но ему было жаль, что у Кристофера не было своих детей. Кристофер был бы классным отцом. Возможно – самым лучшим на свете. Ну или хотя бы в топ-10. Но почему-то Крис детей не хотел. И в этом, конечно, была какая-то удивительная, непостижимая божья милость: вся эта спокойная забота, всё добродушное здравомыслие, что хранились в Кристофере – рухнули на Минхо. Больше было не на кого. И Минхо был благодарен, правда – так, как никто в мире не был ни за что благодарен! Просто немного... Просто было немного жаль. Что куча, огромная куча замечательных вещей, которые ещё лежали где-то внутри Кристофера – так и остались, и навсегда останутся невостребованными. Неиспользованными. Потому что кем бы Минхо ни приходился Крису – он никогда не будет его сыном. Настоящим. И Минхо знал, что Крис ни о чём не жалеет; но жалел сам. Он вообще жалел о слишком большом количестве вещей – даже для пятнадцати лет. А Крис, как всегда, был прав. Нужно было чаще себя прощать. Или хотя бы время от времени. Так, как прощал его Крис – вообще за всё. Как прощала мама. Даже когда злилась или ругала – всё равно прощала. Потому что так работает любовь. Через две недели Хёнджин перевёлся.