Отельные двери.

Дверь открывается. В пустой и темный гостиничный номер врываются крики и удары тяжелых ботинок, видимо в одну из соседних дверей. В узкой полоске света мечутся тени, пока некоторые не отделяются и не становятся крупнее, закрывая свет. Дверь распахивается шире и две фигуры, в яростном сплетении, входят в помещение. Из их движений ясно, что один, тот, что кажется, меньше по комплекции, удерживает второго, кричащего что-то на ломанном английском вперемешку с корейскими ругательствами и цепляющегося за дверной косяк, в явном желании вернуться в освещенный коридор и продолжить то, из-за чего всё остальные тени не решаются приблизиться. На мгновение воцаряется пауза, и из коридора доносится только тихий голос кого-то, кого, кажется, разбудили. Резким и уверенным рывком, более стройный силуэт, всё же отталкивает агрессора от дверного проема и дверь резко захлопывается погружая прихожую просторного номера в почти кромешную темноту. Щелчок выключателя, и темнота поглощает ослепляющий, на контрасте, свет. Техен стоит, упираясь одной рукой в грудь разъяренного, сверкающего бешеными глазами, Чонгука, второй — в только что закрытую дверь и дышит так, словно долго бежал. Его лицо бледное и серьезное, в решительных глазах сквозит испуг. Он не отступает, не двигается, не ослабляет своей позиции, глядя прямо перед собой и хмурясь. Чон замер, прижатый решительным рывком к отельному зеркалу, которое занимало всю, противоположную двери, стену. Но его гнев не утихает от того, что его так внезапно прервали. Он вскидывает руку и наотмашь отбрасывает от себя руку, упирающуюся в грудь, делает уверенный шаг вперед, словно угрожая, что, если противник не отойдет, он пройдет сквозь него. Они стоят несколько долгих секунд, Ким, упирающийся спиной в дверь и Чон, в полуметре от него, яростно сжимающий кулаки. Из коридора пропадают все звуки и становится ясно, что былой противник сдался и, хотя бы на сегодня, концерт окончен. Чон тихо и разочарованно то-ли скулит, то-ли стонет и разжимает кулаки, чтоб в следующее мгновение резким выпадом, мимо головы Кима, ударить открытой ладонью в закрытую дверь.       — Чтоб тебя Ким Техен! — он разворачивается на пятках своих тяжелых ботинок и быстро уходит вглубь полутемного номера. Слышно, как он стягивает с плеч и отбрасывает куда-то свою кожаную куртку. Как захлопывается дверь то-ли ванной, то-ли спальни за ним. Тэхен почти ничего не слышит из-за испуга и бешеного пульса, набатом стучащего в ушах. Он опускается на корточки, обхватывая голову руками и дышит, дышит, глубоко и размеренно, чтобы привести себя в чувства. Подняв голову, растирает лицо ладонями и выдыхает ровно и долго. Его глаза серьезные и холодные, ему очень надо собраться. Поднявшись, он стягивает с себя пальто и снимает лоферы, оставляя всё в гардеробе и уверенно направляясь в гостиную номера.

***

4 часа назад, ресторан отеля, вечеринка по случаю завершения концерта. Все было, как всегда, они отработали последний концерт, умылись, переоделись и, попрощавшись с концертным стаффом, собрались в ресторане общего отеля, отметить. Тихий отдельный зал с караоке, приглушенный свет, хорошая еда и немного алкоголя, чтоб расслабиться. Корявые танцы, чтоб стряхнуть усталость и подурачиться, Мочи с дурацкими пьяными подкатами к кому не попадя, ему, все же, пора завязывать столько пить. Но завтра можно не торопиться и спать дольше, так что, пусть. Все началось со странной шутки Хобби о том, что, Техену и Гуку стоило потрахаться до концерта, чтоб так не виснуть друг на друге. Атмосфера немного изменилась, но АрЭм быстро утихомирил язвительного хёна, сказав, чтоб тот не лез к парням. Все немного расслабились и вечер, вроде, стал налаживаться. Но Чон напрягся и это было видно. Как бы Тэхён не старался, в дальнейшем, расшевелить его, он словно затаился, замкнулся, иногда зло поглядывая на языкастого хёна. Не подходил, на фотографиях скованно и вынужденно улыбался, держа приличную дистанцию. Весь его вид был предвестником скорой беды. И беда случилась. После очередного шутливого тоста захмелевшего Джина, Хоуп, как-то очень не осторожно обнял его, да так неосторожно, что вылил почти половину содержимого своего недопитого бокала на плечо, стоящего рядом Тэ, почти сразу извиняясь и протягивая к нему руки, чтобы вытереть влагу, беззастенчиво лапая плечи и грудь, под удивленным взглядом Мочи, который, в этот момент, кажется забыл, что пьян. Дальше все происходило стремительно. Резкий выпад Чона, Хоуп, оседающий тряпичной куклой на диван, от мощного толчка в грудь, с выпученными, напуганными глазами и нависающий над ним, младший. АрЭм пытался выяснить, что происходит между парнями уже пару месяцев. Было очевидно, что Хосок Чону на хвост наступил, но когда именно это случилось, он не понимал. До сегодняшнего дня, до фразы, брошенной Чоном, перед тем, как Тэ вытолкал того из полутемного зала, через отдельный вход, на улицу, где, сквозь стеклянные двери, было видно, как они напряженно разговаривают, злую и рваную жестикуляцию Чона и Тэ, скрестившего на груди руки. «Держи руки при себе!» — одна простая фраза и столь много встало на свои места. АрЭм вспомнил, как на одном из недавних Vlive, Хосок откровенно не стеснялся в прикосновениях, сидя рядом с Тэ, а, за несколько недель до этого, напросился спать, непременно с ним в трейлере, во время съемок Bon voyage. Тогда Чона тоже чуть пополам не порвало от злости, но там было проще, был стаф, который остужал его агрессию, на их глазах и под пристальным вниманием камер с Гуком было проще справиться, заставив того сосредоточиться и не хоронить все усилия из-за, возможно, простого недопонимания. Но тут они одни. АрЭм покачал головой и остановил, вскочившего на ноги, Хосока, жестом, подняв перед собой руку с открытой ладонью.       — Уймись, ты и так уже наворотил. — он строго посмотрел на него и тот, как показалось, стушевался, усаживаясь обратно на диван и переключая свое внимание, наконец, вышедшему из ступора, Чимину, спустя пару мгновений они уже оживленно что-то обсуждали. К этому моменту конфликт был не улажен, но исчерпан. АрЭм вздохнул и посмотрел, в последний раз, сквозь стеклянные двери, туда, где всё ещё стояли Чон и Тэ. Казалось, что старший просто терпит, старается не говорить, чтоб не ляпнуть лишнего и не накрутить младшего ещё сильнее тем самым, просто стоит и кивает злым, очевидно, словам. Вечер заканчивается спокойно, даже взвинченного Чона удается немного расслабить под караоке и выпивку. Они возвращаются в свои номера разными маршрутами, АрЭм хочет прогуляться по ночному городу и сделать несколько фото Джина, Юнги забирает и уводит пьяно посмеивающегося Чимина и машет рукой на прощание, перед тем, как закроются двери отельного лифта. Техен задерживается немного, болтая с персоналом ресторана и обсуждая своё меню на оставшиеся дни. И кажется, что вечер заканчивается на спокойной и обычной ноте, но Хосок и Чон оказываются в одном лифте, поднимаясь на общий для всех этаж. Тэхён слышит ругань ещё из лифта и, кажется, не только ругань. Как только створки лифта разъезжаются, с характерным треньканьем, глазам открывается жутковатая картина, в центре экспозиции — Хоуп, вжатый в стену и Чон, держащий того за отвороты пиджака. Один тихо шипит что-то злое, второй же, не таясь высказывает все свое к этому отношение на повышенных тонах. Тэхён спешит вмешаться. И, видимо, персонал отеля, не желая затягивать происходящее, всё же звонят АрЭму, потому, что тот появляется, почти следом за Тэ, спеша разнять парней, закрывая собой побледневшего Хосока и уговаривая, стараясь унять словами, бушующую ярость Чона. От невозможности физического воздействия на объект злобы, Гук с силой, несколько раз пинает ближайшую дверь, упершись в неё руками и продолжает громко высказывать претензии в адрес поведения старшего в последнее время. Они обмениваются взаимными обвинениями. Один в том, что младшему лучше унять гормоны и повзрослеть, второй, что старшему пора держать руки при себе, пока их не сломали случайно. Свидетелями этой неприятной разборки становятся несколько охранников отеля и самих парней, но они не вмешиваются. В момент, когда ярость Чонгука, кажется, немного утихает и напор слабнет, Техен старается, как можно быстрее и настойчивее, утянуть того в сторону его номера, чтоб избежать откровенной драки и последующего разбора полетов уже не в объеме группы, а в масштабе агентства и прессы. Он уверенно преграждает путь Чону, зная, что ему он не навредит и отталкивает подальше, вглубь коридора, открывая дверь номера и, наконец, рывком втаскивая его в темноту. Дверь открывается. Из ванной комнаты выходит, вытирая на ходу волосы и стараясь продеть в рукав простой черной футболки, руку, Чон. На его ребрах красуется пара невнятных синяков, начинающих наливаться, видимо Хоуп, всё же, дал отпор в какой-то момент, хорошо, что этого никто не видел и камеры на этаже выключены, от греха. Техен сидит, скрестив ноги, в кресле и смотрит пристально за тем, как двигается в полумраке Чон. Он знает, сколько уязвимости кроется на самом деле за этими сильными и плавными движениями. Сколько агрессии и негодования оседает на полу спортзала, пылью от магнезии и песка. Он ценит и его заботу, и его ненормальное, порой, желание оградить Тэ от всего мира, спрятать, укрыть, оставить только себе. В тишине номера, в полумраке, он снова кажется ему уязвимым до горечи, ребенком. Растерянным и доверчивым. Но это, совершенно точно, больше не так. Он больше не прячется за неловкой улыбкой и опущенными глазами, теперь он, на любой, брошенный ему вызов, реагирует молниеносно и технично, отвечая юмором, сарказмом или откровенной агрессией. Как же он упустил тот момент, когда его милый Гуки превратился из неловкого подростка, в такого угрожающе-прекрасного мужчину и что, скажите на милость, ему теперь с этим делать. Чонгук пересекает гостиную номера и включает телевизор, на экране мелькают образы, комнату озаряет холодный голубоватый свет. Он оборачивается, глядя на сидящего в углу комнаты Техена и долго, молча смотрит, словно стараясь прочесть мысли того. Он по-прежнему в яркой рубашке, в которой покидал концертный зал, на плече и груди которой красуются разводы, оставленные влагой, остро пахнущей алкоголем даже сейчас, когда она почти высохла. Тишина становится гнетущей, бормотание голосов из телевизора, кажется, никто из них и вовсе не замечает. Первым тишину нарушает Ким, плавно вставая из кресла и отходя к бару отельного номера.       — Знаешь, Гук, я думаю, что нам пора обсудить то, что с тобой творится в последнее время… — его голос тихий и уверенный, движения плавные. Он открывает бар, берет пару роксов и бросает в них лед, доставая следом бутылку виски. Его поза показательно расслаблена, движения ленивы, он не хочет торопиться. — Ты, конечно, и раньше не отличался сдержанностью в том, что касается меня, нас, но это уже переходит все мыслимые границы. — он оборачивается, держа бокалы с янтарной жидкостью в руках и идет обратно, усаживаясь в кресло и жестом приглашая Чонгука присоединиться.        — Ты знаешь, что я всегда и априори на твоей стороне, но не перегнул ли ты сегодня? — он протягивает один из бокалов подошедшему младшему и откидывается на спинку кресла, расслабляясь, вновь закидывая ногу на ногу. Вся его поза сквозит уверенностью. Приняв стакан у Тэ, Чон, тем не менее, не торопится сесть, внутри всё ещё горячо от ярости. Он вышагивает по комнате и, сделав глоток, раскидывает руки в, словно приглашающем, жесте, со словами:       — А что ты хочешь, чтоб я делал? М? Смотрел на то, как он виснет на тебе и помалкивал? — ещё один глоток, и он кривится от крепости жидкости. Легкие забивают обжигающие испарения, словно собственного жара ему не достаточно. Он делает ещё пару шагов и останавливается напротив кресла, в котором сидит Тэ, слегка склоняясь, заглядывая тому в лицо. — Или тебе это нравится? — его голос становится угрожающе холодным, черные угли зрачков опасно сверкают в полутьме. Он тяжело дышит, словно с усилием проталкивая в легкие кислород. Он невероятно раздражен. Техен, отвечая на столь оскорбительный выпад младшего, даже позы не меняет, не позволяя тому продавить, прогнуть его позицию. Он молча отставляет стакан на журнальный стол и произносит, смакуя и осторожно подбирая каждое слово.       — Ты понимаешь, что не сможешь всегда быть рядом и от всего оградить? — он немного наклоняется вперед, придавая больше веса своим словам. — Понимаешь, что вокруг меня, нас, всегда будут те, кому мы интересны, кто хочет нас… — он поднимает руку и поправляет волосы. Его глаза блестят ничуть не менее опасно, чем у самого Чонгука, но эта опасность другого рода. В ней нет прямой угрозы. Он вновь распрямляется, расправляя плечи и откидываясь обратно на спинку кресла. — Понимаешь, что поссорившись со всем миром навредишь и себе, и общему делу? — он кивает легко, выражение его лица становится почти скучающим. — Этого ты хочешь? — вздернув бровь он неотрывно смотрин на парня перед собой, который, за время его речи, кажется, даже не шелохнулся, слушая. В черных глазах за секунду злоба и горечь сменяются болью и разочарованием, с лица уходит гримаса ярости, остается только усталость. Он словно рушится, рассыпается мелкими пепельными хлопьями по мягкому ковру без надежды собраться обратно. Чон расслабляется, обмякая, опуская плечи и голову, на глаза падает непокорная челка. Полупустой стакан со льдом, тихо звякнувшим о стенки, повисает в расслабленной руке. Он тихо, почти без эмоционально произносит:       — Как долго мы еще сможем так? Хочется подойти и обнять, хочется сказать, что всё будет хорошо и что всё закончилось, но это не так, ничто не закончится вот так просто. Они или закончат контракты, мучаясь в агонии до последнего дня или разорвут их со скандалом и дрязгами, плохо будет в любом случае. Сейчас он не хочет усугублять состояние младшего, но и ложную надежду ему давать тоже считает неправильным. Остановить маховик его ярости - вот, основная и главная цель, чтоб в его жернова не попал кто-то из мемберов или, не дай бог, сам Чонгук, того не осознавая, не загубил себя. Он поднимается из кресла и подходит к младшему ближе, проводя сверху вниз ладонью по расслабленной руке, держащей стакан и забирает его, отставляя к своему, на журнальный стол. Выпрямляется, замечая, что поза парня не поменялась, осторожно обнимает за плечи и укладывает его голову себе на плечо, поглаживая, пропуская сквозь пальцы мягкие пряди. Они тихо и ровно дышат, вместе, спокойно и размеренно.       — Милый, мы или научимся с этим жить или это разрушит нас. — последнее, что срывается с его губ перед тем, как чужая, тяжелая голова поднимается с плеча, как чужие, но такие родные руки, хватаются за его плечи и увлекают в кольцо немыслимо тяжелых объятий. Он замирает, чувствуя, почти слыша, как гулко, набатно, бьётся сердце парня. Он вздыхает медленно и обнимает в ответ, гладя широкую спину, стараясь отвлечь и расслабить. Он гнется под тяжестью этих объятий, но ничего не говорит, не отталкивает, просто ждет. Спустя несколько долгих мгновений, Чон отстраняется немного и делает шаг назад, проводя своими большими ладонями по рукам Тэ сверху вниз, беря того за кисти рук и сплетая пальцы. Он спокоен, расслаблен и кажется почти умиротворенным.       — Я знаю, родной, прости за сегодняшнее. — он кивает своим словам и его губы трогает легкая улыбка. - Напугал тебя? — он знает, как страшен в гневе, он помнит, как собирал осколки посуды и части мебели, почти перемолотые им в труху, в момент очередного помешательства. Помнит, как обрабатывал стопу Тэ, потому, что тот наступил на один из осколков несчастной вазы для цветов, пытаясь уйти из гостиной. Он не помнил даже от кого были цветы, то-ли от партнера по съемкам, то-ли от особенно преданного фаната. Он помнил только жгучую ярость, с которой эта самая ваза, с этими самыми цветами, была брошена в ближайшую стену, как за ними последовал и столик, на котором они стояли. Помнит испуганные глаза любимого, замершего посреди всего этого действа и не понимающего, что вообще вызвало подобную реакцию. Они долго говорили тогда и Чон зализывал ранку на стопе Тэ. Это он тоже помнил, помнил, как вместо ватного тампона с антисептиком, потянулся к ранке губами, как ошеломленно распахнулись глаза Тэ в тот момент, когда он прошелся языком по стопе в месте пореза и слизал горечь состава и соль крови. Помнил, каким оглушающим откатом тогда, после яростной ссоры, по телу прошло возбуждение. Помнил, как нес его в спальню, не обращая внимания на хруст осколков под подошвами, помнил, как раздевал его, не давая увернуться или сопротивляться, помнил, как Тэ просил его одуматься и что нельзя в таком состоянии идти на близость и стоны его помнил и то, как он просил не останавливаться и гибкое тело в своих руках. Он помнил всё. Из воспоминаний его выдергивает то, что его осторожно, но настойчиво, тянут куда-то в сторону.       — Идем, малыш. — голос Техена спокойный и мелодичный. Он усаживает Чона на диван перед телевизором и отходит от него к бару, прихватив стаканы. - На сегодня с тебя хватит. И с меня хватит. Ты не напугал меня, ну… - он неопределенно машет рукой в воздухе, рассуждая. - Не больше, чем обычно. Я сильнее переживал за состояние Хоби и за то, действительно ли выключены камеры. Нам ни к чему проблемы. - он пожал плечами и обернулся, посмотреть, слушают ли его. На его лице мелькнула совсем легкая усмешка, когда он увидел, обернувшись, что второй бокал ему, видимо, уже не понадобится. Чонгук дремал, в этот раз откат от злобы и перенапряжения после концерта, накрыл его быстрее, благодаря алкоголю и приглушенному свету. Отставив стаканы и закрыв бар, он подхватил, с подлокотника дивана, плед и развернул его, легко набрасывая на спящего. Он улыбался, глядя, как по-детски безмятежно сейчас лицо его Гуки. И, хоть внутри и затягивалась тугая пружина страха за будущее, сейчас, в этом моменте, ему было легко. Приглушив освещение в гостиной до минимума и выключив бесполезный телевизор, он ушел в спальню, намереваясь спокойно принять, наконец, душ и смыть с себя этот, чертовски изнурительный, день. Из воспоминаний о прошлом становилось ясно, что Техен, по сути, виноват сам в поведении Чонгука. Что однажды оступившись….он ненавидел это слово, как описание произошедшего, но всё же, использовал во внутренних монологах, он сам запустил маховик ревности. Они были в ссоре, из-за несовпадающих, в очередной раз, графиков и съемок Техена в Хваран, против которых Чонгук был изначально. Ровно с того момента, как Техен познакомил, пусть и косвенно, его с кастом предстоящего сериала. Черные глаза тогда долго прожигали фотографию, подписанную, как Пак Со Джун. Тогда, отложив от себя фото, словно с брезгливостью он вытер руки и сказал только одно: - Ён Гю… серьезно? — тогда его глаза впервые стали холоднее озера Коцит*. И в тот вечер он больше ни слова не проронил. Техен уехал на съемки, Чон улетел в штаты для практики и все, неделя пожирающей тишины. Неделя тишины со стороны Чона, неделя нервозности и уговоров собраться от Ён Гю, и он сломался, сломался и поддался тянущему внутри одиночеству и туману алкоголя… ОСТУПИЛСЯ… И от того, с кем это произошло, становилось только хуже. Теперь он рисковал потерять сразу двоих. Отпустить одного из них - уже преступление, двоих - подобно краху. Он разрывался. Между другом, отношения с которым запутались окончательно и любимым человеком, отношения с которым еще предстояло выяснять. Он ничего не скрывал ни от одного из них. Ён Гю, в силу возраста, понял всё быстрее и не перегибал больше, не настаивал на близости. Между ними искрило, как при обрыве ЛЭП, но оба держали себя в руках. Разговор с Чонгуком оказался сложнее втрое. Закрывшись в трейлере Техен долго пил и собирался с мыслями, искал слова. Тогда Чон сломал себе руку и влетел на триста баксов за разбитое отельное добро. Видеоконференция продлилась около получаса и закончилась болезненным рыком одного, проклятиями и обещаниями убить обоих и тихими, душащими слезами другого. Ничто не было решено. Все трое ждали момента встречи так, словно на эшафот поднимались. Тогда, Ён Гю нашел его плачущим и совершенно пьяным. Он долго говорил с ним, долго обнимал и лелеял в кольце рук, долго сцеловывал слезы, воруя горечь, еще долго извинялся за это. Дверь открывается. В номер отеля входит Чонгук, снимая обувь и оставляя дорожную сумку в прихожей, слышится шуршание его куртки. Спустя несколько долгих мгновений, он входит в гостиную. Немая сцена, пространство словно провисает, время замедляется. Пак и Ким ждали его тут, в номере, обсуждая все, что хотят и должны сказать, морально готовясь к тому, что может их ждать. Но этого не ожидал никто из них. Вставший, было для приветствия, Пак, не успел понять, как в его лицо врезался чужой тяжелый кулак, хлестко отбрасывая голову назад. Он не рухнул в тот момент только потому, что не уступал комплекцией и подкачался за время съемок. Сильным толчком в грудь он отбросил от себя, яростно сверкающего глазами, Чона и выставил руки перед собой, открытыми ладонями вперед. — Полегче, парень… - Чон было рванулся вперед в этот момент, но его остановил уже Тай, упершись ладонями ему в плечи, заглядывая в перекошенное яростью лицо и шепча, на повторе, как пластинка: «Тише, я виноват, слышишь, милый, только я виноват, не трогай его…». Пак потирает ушибленную скулу и уходит вглубь номера, чтоб взять для себя лед. Руки Чонгука, ослабевшие, опускаются, в его глазах пустота и горечь, он смотрит в любимые глаза и словно ищет ответ там.       — За что, Тэ? — его голос тихий и твердый, он пришел за ответами, и он не примет промедления. Техен отпускает его и замирает, глядя на любимого, как на петлю на эшафоте, его фигура, словно становится ещё более хрупкой, какой-то изломанной. За несколько недель переживаний он и правда похудел и, как только его персонажа вывели из повествования, быстро собрался и уехал с площадки, не прощаясь. Потом были ещё несколько мероприятий, посвященных выходу сериала, но он посетил только первое интервью с кастом, от остального отказался, изматывая себя тяжелыми мыслями.       — Я не знаю, что сказать… - его голос надломлен, он опускает голову. — Я не знаю милый, я могу только извиняться и… — в комнату снова входит Пак, усаживаясь в кресло и прижимая кулек из полотенца, со льдом, к лицу. Техен бросает на него быстрый взгляд и продолжает, вновь кладя ладонь на плечо Чонгука, опасаясь, что тот опять полыхнет. - Мы были пьяны, ты был далеко, мы не общались несколько недель… я был одинок. — поднимает глаза и встречается с нечитаемым взглядом.       — Ты… Был… Одинок… - чеканит Чон, словно пробуя каждое слово на вкус, перекатывая на языке. Его взгляд вспыхивает, он вскидывает руку и наотмашь бьет, тыльной стороной ладони, пощечину, которая сбивает с ног ничего не ожидавшего Техена. Он ударяется о пол коленом и локтем, не успев выставить в падении руки и держится за свое лицо. Пак вскакивает с кресла и бросается вперед, стараясь оттащить от него пылающего Чона, плюющего злыми словами:       — Одинок! Одинок, Тэ?! Настолько, что прыгнул в чужую постель?! — крепкие руки Пака держат за талию и тянут назад, не давая приблизиться. Отбивается, стараясь сократить расстояние, но выходит только нагнуться. — Настолько, что в ЕГО постель, мать твою?! — он, наконец, перестает сопротивляться и отходит в сторону, нервно сгребая отросшие волосы на затылок, пальцами. Оборачивается и наблюдает за тем, как Пак помогает Тэ встать, осматривая его лицо и качая головой.       — Чонгук, я все понимаю, но не мог бы ты умерить пыл, нам всем ещё работать… — в его интонациях не злоба, простая просьба. Он провожает Техена к дивану и усаживает, подавая воду. Тот благодарно кивает, молчит. Он очень хочет ответить ударом на удар, но держится, зная, что драка ничего не решит. Чонгука трясет, буквально, он видит, как его руки разбивает мелкая дрожь, как пальцы мелко дрожат, чувствует, как под кожей лица ходят желваки. Он больше не говорит ни слова, он уходит, не слушая, что происходит за спиной. Он слишком зол сейчас. Одевается, подхватывает с пола сумку, выходит из номера, хлопая дверью. В отельном номере воцаряется немая тишина.