Параноидальная интуиция

В то туманное утро сырость оставалась на моем костюме пока я шел на работу через центральный парк. Безлюдные улицы в этот час почти нормальны в нашем захолустье, которое не вспоминает и сам Бог. Блеклые, неинтересные дома, расползающиеся от центра нашей городской жизни во всех направлениях, как паутина, опоясывая центральный универмаг, парочку кафетериев, заправку и несколько особенно живых офисов, которые все еще как-то держатся на плаву несмотря на прессинг налоговой системы на малый бизнес. Мрачная конторка периодического печатного издания местной бульварной газетенки, похоронное бюро, которое работает уже более 20 лет, несколько непонятных мне офисных помещений и булочная, которую я искренне люблю за горячий кофе и сдобные булки со сладким клубничным джемом. Всегда когда я туда захожу мне выделяется столик у окна и Мери, официантка лет 25 мечтающая уехать из этой провинциальной дыры, подносит мне черный кофе и несколько булок, сдабривая их корицей. Она привычно мне улыбается и отшучивается о мерзкой погоде, которая частенько посещает наши края. Общаться с ней приятно, девчушка она понимающая, скорая, достаточно сексапильная, чтобы иной раз взгляд соскальзывал в ложбинку между ее грудей, но она всегда тактично делала вид, что не замечает похотливых взглядов в ее сторону от мужчин. Когда она уходит на кухню я провожаю ее обтянутую в юбке попу и, особо ни о чем не думая, откусываю выпечку. Так продолжалась эта сельская рутины с заядлым упорством, которого не достает мне, чтобы выбраться отсюда в приличный город и реализовать свои ничтожные таланты в бухгалтерии. Но из-за моей инертности и безвкусия к жизни я продолжал вышагивать на работу через небольшой парк, аккуратно выстриженный, с парочкой деревьев бестолково рассаженных то тут, то там. Перешел через улицу и прямо за углом оказался на своем рабочем месте вот уже лет восемь как неизменном и наскучившем. Ежедневно к восьми часам утра я подхожу к тяжелым дубовым дверям, толкаю их и вхожу в сырое, тускло освещенное помещение, а поднимаясь на второй этаж, сворачиваю направо и захожу в своей кабинет, который делю с еще одной дамой 40 лет с лишним весом. У нее двое детей, муж, собака и полная социальная нереализованность в жизни, как я считаю. Мне 35, на лбу уже появляются морщины, уродливый коричневый костюм старит меня лет на десять, а выходные я провожу за телевизором пока на улице льет как из ведра. С женой я развелся несколько лет назад, когда она решила уехать в Бостон. Она мечтала вырваться из этой деревни, презирая каждый уголок этого города, опостылевшего в своей размеренной и плавной жизни без потрясений, и всего с парой сотен жителей. Она собрала свои короткие платья и обтягивающие костюмы, которые заставляли меня напрягаться и приставать к ней при каждой возможности. Страстный секс на кухне, в прихожей, в ванной, когда я сбрасывал ее полотенце пока она мазала кремом свое миловидное личико, и с жадностью впивался в ее нежную кожу пальцами. Когда она была рядом я не мог остановиться, а ей это надоело и она ушла к моложавому пареньку с которым сейчас живет где-то в Бостоне и питается омарами и салатиками из оливок и сыра фета, а я попиваю пиво, сидя на диване и глядя футбол или дурацкие ток-шоу для домохозяек. Иногда я отправляюсь в библиотеку и перелистываю несколько страниц в современных детективах или выбираюсь в булочную выпить кофе и заесть свою апатию парочкой мягких кусков хлеб, отчего мою лицо начинает округляться и мне кажется, что стоит завязать с мучным и перейти на эти салатики за доллар. Вот и сегодня, шагая по затянутому туманом парку, я ежился от сырости и сетовал на то, что опять буду вонять как мокрая псина, а Лейла, моя коллега по кабинету, снова мне скажет: "Фу, песик, иди проветрись". Зевая на ходу и засовывая руки поглубже в карманы, я шел по асфальтированной дорожке среди редких стволов деревьев и облезлых скамеек, сонно разглядывая их и ощущая непонятное напряжение, нарастающее беспочвенно. Оглянувшись по сторонам я не заметил ничего, кроме желтых листьев на пожухлой траве, луж и сизой дымки. Я давно себе советовал взять отпуск, страдая бессонницей и приступами апатии. Полежал бы на диване, посмотрел бы бессмысленное мыльное ток-шоу где очередная жертва насилия рассказывала бы, как она пережила этот опыт благодаря особым энергетическим практикам, которые позволили ей стать прекрасной женой и любовницей. Или про то, как жена научилась делать самые вкусные пироги, которые заставили ее мужа остаться в семье, а на самом деле она просто дает ему как угодно, лишь бы ее муженек не пошел искать свое счастье на стороне. А он пользуется и молодыми девчонками, и своей престарелой женушкой, и оказывается самым молодцом во всей это ситуации. Слушая эти бредни мне всегда мерещилась моя жизнь более осознанной. В такие моменты я выходил на улицу и шел прогуляться по парку, даже если за окном завывал ветер и громыхал гром так, что стаканы в моем буфете звенели от напряжения. Не смотря на темень, сидя в парке, я всегда ощущал его оазисом безопасности и умиротворения, и потому мне было особенно непривычно сегодня оглядываться по сторонам в приступе панической атаки. Мои ладони вспотели и похолодели, отчего-то меня бросало то в жар, то в холод и начинало колоть в боку. Я плелся медленнее, чувствуя как к горлу подступает тошнота, ощущая как спину буравит чей-то тяжелый взгляд, но, оборачиваясь, не встречал ничего, кроме пустынной дороги, рассеивающегося тумана и покореженных скамеек, одиноко примостившихся возле обочины. Я нервными движениями достал из нагрудного кармана носовой платок и провел по взмокшему лбу, промокнул щеки и шею. Не сомневаюсь, что это белая горячка. Я шел, мне казалось, слишком медленно чтобы спастись от чьего-то проницательного взгляда, таящегося среди белесых полос тумана за моей спиной, впивающегося в позвоночник между лопатками, отчего по затылку пробегали мурашки и щемило в спине. Я пытался припустить шагу, но бок нестерпимо кололо и я, хватаясь за него, корежился на дороге, как высохшее дерево, в своем старом поношенном костюме. Опасаясь оглянуться, я концентрировался на виднеющейся вывески универмага, отгоняя от себя истеричные мысли о преследователях и маньяках. В нашем захолустье не то что маньяка — вора быть не может. Самые тревожные новости в местных газетах состоят из статей об отключении воды и закрытии очередного малого бизнеса, что, в прочем, совершенно не удивительно. За последние пять лет здесь не было ни одной криминальной сводки и поэтому сейчас я ощущал себя полным идиотом, допившимся на своем диване до шизофрении и болезни печень, судя по тому, как я безбожно припозднился, неспособный выпрямить спину. А именно опаздывать я себе никогда не позволял, поэтому сегодня Лейла удивленно вскинула брови, когда я приковылял в свой кабинет держась за бок да, страдальчески кряхтя, налил себе стакан воды и достал из шуфлядки стола пачку обезболивающих. — Тед, ты допился до цирроза? — спросила она, глядя на меня своими голубыми глазами с фиолетовыми тенями и тонкими уродливыми бровями, которые делали ее лицо неестественным. Она мне напоминала куклу из старых фильмов ужасов, о чем я невольно думал, глядя на нее, каждый раз когда она ко мне обращалась. — Ты очень любезна, Лейла. — ответил я, поморщившись и закинув в рот пару таблеток, отчего она только отложила в сторону авторучку и взяла в руки кружку с чаем. — Ты смотри не умирай, нам не нужны лишние траты на похороны. — сказала она, пытаясь подшутить, но это никогда не было ее сильной стороной. Я с трудом уселся и, с тяжелым выдохом, откинулся на спинку кресла. — Я еще помучаю вас своим присутствием, — ответил я, старательно наглаживая свой правый бок и начиная опасаться, что действительно заработал себе цирроз. — Я бы на твоем месте поменьше пила пиво, — говорит мне Лейла, похрустывая солеными палочками, — ты же нормальный мужик, Тед. Прекращай заниматься дурью и начни строить свою жизнь. — Где эту жизнь найти, Лейла.— устало отвечаю ей. Мне совершенно не хочется обсуждать свои проблемы, но Лейла, не смотря на все свои недостатки, была достаточно мудра в том, что касается советов. И поэтому я ей частенько позволял дать мне наставления, которые, конечно, игнорировал и все продолжало в том же вялотекущем ритме идти своим чередом. Но сегодня меня съедала такая тревога и изводила боль в боку, что мне требовалось с кем-то поговорить и Лейла была идеальным кандидатом для философских бесед на одру смерти. — Ты бы хоть девушку себе нашел, Тед. Все один и один, — говорит она, увлеченно похрустывая и перебирая рабочие документы, лениво пробегая по ним невнимательным взглядом и откладывая в дальний угол. — Ты ж вон, не урод, зарабатываешь. — Ты само благодушие сегодня, Лейла, — поморщившись, иронизирую, раздумывая обидеться на фразу о том, что я не урод или все-таки порадоваться тому, что хотя бы на приличного человека со стороны смахиваю. — Только женщины от меня не в восторге. — С твоим костюмом, Тед, даже проститутки будут не в восторге.— замечает она, внимательно оглядывая мой страшный костюм, который я ношу уже года три. — Будто они вообще от чего-то в восторге. — Да не о них речь, Тед. Этот костюм просто уродливый и воняет мокрой собакой, он тебе лет десять прибавляет. Как старый пердун, только зад еще не отвис, — говорит она, брезгливо морщится и отпивает чай, а я смотрю на нее в упор и наглаживаю свой бок. — Тед, у тебя отвратительный вкус, если ты думаешь что это убожество тебе подходит, — говорит Лейла, всегда прямолинейная и честная женщина, иногда до скрипа зубов, но сегодня я готов ее выслушать и даже, возможно, принять во внимание. Найти себе женщину я не хотел и даже переспать с кем-нибудь, будь то хоть сексуальная красотка из журнала, у меня не было никакого желания. Хотя невольно я вспомнил Мери из булочной в ее обтягивающей юбке. — Он уродливый, — продолжает Лейла, пока я невольно раздеваю Мери в своей голове. — Я понял, понял, Лейла, — отвечаю ей, — Думаешь, я не знаю, что эта старая страхолюдина меня не красит? — Так чего ты его носишь? — восклицает женщина и ее брови ползут вверх. Но действительно, а чего я его ношу? Уже потрепанный костюм, аккуратно выглаженный и воняющий от любой сырости — я с ним словно сросся, прячась как за броней от всего мира и женщин. — Мой старший сын Брайн уже не носит много футболок, а они в хорошем состоянии. Давай я тебе их отдам, поверь, на него девчонки так и липнут. Ох уж эта хлебосольная Лейла, готовая помочь даже самым унизительным способом, но на свое удивление я ей говорю: — Давай. Изумляясь сам себе, я отпиваю из стакана воды и с облегчением замечаю, что боль стихает, а на ее место приходит привычное состояние спокойствия и пассивности. Я принимаюсь за работу, попивая воду, а Лейла включается в разговор по телефону и часа два с какой-то знакомой болтает о новостях, сплетнях и прочих премудростях, которые заботят всех сельских жителей. К четырем часам дня я заканчиваю смену и, попрощавшись с Лейлой да получив от нее "Тед, не забывай про цирроз, это очень опасно", я отправляюсь в булочную, слегка оправляя пиджак своего потрепанного костюма. Мери, как всегда, на месте. Она стоит к залу спиной, намывая столешницу, а я бросаю взгляд на ее зад в бежевой обтягивающей юбке, отчего кажется, что она стоит голая, выпятив ко мне свое шикарное тело и невольно замечаю что где-то на уровне подсознания уже беру ее на этой блестящей столешнице, с ее губ срываются стоны, по ее ногам стекают бесцветные капли, она выгибается и сжимает тряпку, которую не успела выпустить из рук. Я почти на грани в своей фантазии, когда она оборачивается и, уперев руки в бока, говорит мне: — Добрый день, Тед. Кофе и круассан с клубникой? Я только киваю и сажусь за привычный столик у окна. Мери стремится походить на городских женщин, поэтому у нее не булка, а круассан, не кофе с молоком, а латте. Для меня это все едино, но я ей прощаю чудачества за ее дружелюбие, хорошую память и, конечно, приятную внешность. Я никогда не думал о том, привлекает ли она меня, но все же, иной раз, именно ее, как самую красивую девушку в этой дыре, я представляю в своих фантазиях. У нее всегда накрашенные пепельно-малиновым губы, большие карие глаза и черные локоны, которые на работе она собирает в высокую прическу. Пока она готовит мой кофе я рассматриваю ее острые скулы и утонченные черты лица. После ухода жены я не хотела видеть рядом с собой ни одну женщину и уж тем более спать с ними. В этом моей жене не было равных: чувственная, светловолосая, стройная — она была для меня воплощением идеала, а в конце концов досталась какому-то проходимцу. И, с неожиданностью для себя, я обнаружил, что во мне есть укол влечения к малолетней девчушке, всеми силами старающейся вырваться отсюда, как и моя жена. "Н-да, не везет тебе на женщин", подумал я тогда, сидя за столом и понимая, что мои фантазии начинают накрывать меня с головой. Она поднимает на меня взгляд, подхватывает чашечку кофе и булки, и ловко подносит их мне, а пока она идет я осторожно подмечаю как покачиваются ее бедра и насколько туго обтягивает ее юбка, что я замечаю проступающее кружево ее белья. Она ставит передо мной заказ и улыбается, ожидая моей реакции. — Спасибо, — бросаю я, она только кивает и собирается отойти, когда я ее останавливаю. — Не хочешь ненадолго присесть со мной? — спрашиваю ее и замечаю некоторое замешательство, но садится напротив меня и я подмечаю свои нестройные картины воображения, связанные с ее пышными губами в малиновой помаде. Я молчу, перебирая пальцы на чашке с кофе, а она терпеливо ждет, посматривая вокруг. — Не хочешь со мной сходить куда-нибудь? — говорю я, не поднимая на нее глаза. Она молчит, пристально глядя на меня и я исподлобья вижу, как она осматривает мой костюм, защиту от женщин и секса. Прикусывает губу, отчего у нее на помаде остается выемка — след от зубов, а я продолжаю теребить ручку чашки, чувствуя, как в первый раз за долгое время начинаю беспокоится в присутствии женщины. — Я не настаиваю, — добавляю после паузы и, взяв себя в руки, отпиваю кофе, лениво откидываясь на спинку стула. — Я согласна, — кивает она, глядя на меня своими большими глазами и я не нахожу ничего лучше, чем спуститься с ее лица на ложбинку груди, выдохнуть и выжать из себя достаточно искреннюю улыбку, а она скромно встает из-за стола и бросает "Мне надо работать" через спину. Допив свой кофе и съев три булки с клубникой, я выхожу на сырой воздух и облегчено вдыхаю его свободу. Сегодня я чувствую себя особенно окрыленным, но легкий мандраж от согласия Мери не дает мне покоя и я, нервно перебирая в карманах пиджака ключи от дома, отправляюсь через парк в свою конуру, которая выглядит со стороны достаточно цивилизованно, но на деле это скопище старой мебели и техники, которую давно пора обновить. Я вступаю на парковую дорожку и озираюсь по сторонам. Среди промокших насквозь деревьев кроме редких пожухлых листьев, срывающихся с крон, не замечаю ничего, но стоит пройти пару шагов вглубь, как по позвоночнику электрическим током пробегают мурашки и противный холодок разливается в груди. Дышать стало тяжелее и я, гонимый страхом того, что сейчас опять скорчусь как сорняк, бегу из парка что хватает сил. В спину давит чей-то взгляд, сумка на моем плече постоянно спадает, ключи в кармане больно бьют по бедру, но я несусь, сломя голова, через парк к своему дому, очертания которого уже вижу за живой изгородью, высаженной по уровню паркового забора. Ноги дрожат и начинает покалывать в боку, а я, напряженно замечая боль, пугаюсь еще сильнее. Меня начинает подташнивать и уже в своем подсознании я рисую себе картины того, как резко сворачиваю к кустам, где меня выворачивает моим кофе и булками, а среди всего неаппетитного месива проскальзывают кровяные сгустки. Я начинаю задыхаться и меня рвет кровью, она течет по губам, уродливому костюму и льется через нос. Где-то в боку пульсирует нестерпимая боль и что-то лопается с глухим щелчком, я падаю на колени и истекаю кровь, мой живот раздувает от внутреннего кровотечения и гноя, моя печень отрывается и падает куда-то к позвоночнику да скатывается к почкам вниз, как шарик для гольфа попадает в лузу. Я замираю в неподвижности до тех пор, пока на следующее утро меня не находит дворник. Он тыкает в меня граблями, утопая ногами в крови и звонит в скорую, успев бросить мне "Ну ты ж придурок, я только подстриг этот долбанный газон". Чертова печень ныла в правом боку и от нарастающий паники у меня начался нервный тик; веко правого глаза противно подрагивало, пока я, запыхавшись, добежал до калитки и вцепился в нее руками. Холодный пот стекал со лба по щекам, руки дрожали и в голове стоял гул от которого перед глазами плыл мой дом через дорогу, а мимо него медленно проползал черный автомобиль 1998 года выпуска. Не решаясь оглянуться, я стоял, прикладываясь лбом к прутьям калитки, придерживаясь за нее руками, а за моей спиной редкий шорох листьев заставлял вздрагивать и потеть еще сильнее, пока я и вовсе не провоняю настолько, что придется стирать этот старый костюм. Он особенно любил впитывать запахи и вместо неплохого одеколона от меня несло то сыростью после дождя, то кислым привкусом пота, то жаренной свининой, которую я любил приготовить себе на обед перед неспешной прогулкой на работу через этот парк, который меня сейчас пугал до колик в кишках. Я отвлекал себя воспоминаниями о дрянных запахах костюма и подгоревших корочках на свинине, чтобы не слышать этот скрип каблуков за моей спиной, который все отчетливее раздавался в уединенном парке, и тем он был противнее, чем ближе становился к моей спине. Мурашки сжали кожу в ледяные тиски, по затылку пробежал холодок и встали дыбом волосы на руках, когда стук каблуков и скрип хорошо лакированных туфель раздался прямо за мной. Я нервно сглотнул, вцепившись в железные прутья до того неистов, будто они могли стать моим последним спасением. Я стоял неподвижно, боясь шелохнуться лишний раз, и прислушивался к шуршанию листьев за спиной, скрипу деревьев под прохладным ветром, к отдаленному шороху автомобильных шин по асфальтовым дорогам, где-то стукнула дверь и закричал мужской голос:"Дениэл, живо домой, тебе еще делать уроки!". И этот несчастный мальчуган пропищал в ответ неразборчивое восклицание, а за моей спиной все так же тихо лежал парк в полудреме, но сквозь мое учащенное, обрывистое дыхание и пульсацию крови в ушах я слышал сопение и это заставляло меня втягивать голову в плечи. Я скривился и прокашлялся, отчего пробежал мороз по коже и, инстинктивно, я пригнулся, приседая в коленях. Не зная как справиться с паникой, вспоминая всевозможные советы из передач о здоровье и медицинских буклетах в приемной семейного терапевта, я все равно оставался неподвижен, будто прирос к металлической решетке. Только когда я заметил, что сумерки начали сгущаться и вокруг появилась голубовато-серая вечерняя дымка, я дернулся и, рванув калитку, развернулся. Передо мной раскинулась пустая асфальтовая дорожка, слегка поддернутая туманом, темные силуэты деревьев неподвижно стояли на своих местах, вознося раскидистые ветви к сереющим небесам. Грохот металлических цепей затих, оставив за собой эхо, а калитка ударила меня в спину. Я вздрогнул, пятясь назад и нащупывая ворота ладонью, но стоило мне выйти за пределы парка, как я метнулся через дорогу к дому, взбегая по деревянным ступенькам крыльца, и будто бы слышал, как кто-то стукнул каблуками туфель об асфальт, а петли калитки скрипнули, когда я нервно доставал ключи из кармана, путаясь во внутренней подкладке. Мое воспаленное сознание рисовало картины того, как высвечиваются глаза из темноты парка, а калитка ходит туда-сюда, ударяется о металлический замок и скрипит цепями, затем снова откидывается обратно, открывая зияющую черноту и асфальтовый извилистый путь через ночной парк; я стою возле окон, выглядывая из-за старых пыльных занавесок и меня трясет от неописуемого холода. Ветер завывает в прихожей и я выглядываю из-за косяка кухни, видя как моя входная дверь настежь отворена, жалюзи на дверном оконце бьются о стекло, и сизый туман заползает мне под кожу вместе с паническим ужасом. — Черт бы побрал эти карманы!, — прошипел я сквозь зубы, дергая ключи, и они с треском ткани показываются на свет увесистой связкой, которой я отворяю дверь и раздражительно захлопываю ее, закрываясь на два замка. Пальцами я раздвигаю жалюзи, выглядывая наружу, но на меня смотрит желтая, в свете фонарей, дорога и пустой парк с изгородью кустов. Переводя дух, удовлетворительно подмечаю отсутствие боли в боку и нервного тика, а потому я выпиваю пару таблеток валерьяны и открываю бутылку виски, но резкий запах алкоголя вызывает приступ тошноты и я, скрючившись, доползаю до дивана и ложусь на него, включая телевизор с выключенным звуком. Эту передачу я уже видел, там молодая мамочка жаловалась на отсутствие грудного молока и вздутие живота у младенца, а ей посоветовали вести активную половую жизнь и русские таблетки от изжоги. Дотянувшись до телефонной трубки я на автомате набираю номер, выученный наизусть, и после длительных гудков на другом конце отвечают: — Алло?, — приятный женский голос, ничуть не изменившийся за столько лет. — Алло? Я слушаю, — говорит она с большим нетерпением, а я не решаюсь сказать и слова, вслушиваясь как она тихо дышит в трубку и на фоне играет знакомый мотив Патрисии Касс, которую она слушала перед сном, намазывая себя кремом с ароматом пачули, а ее светлые кудри прятались под белым полотенцем, выбиваясь небрежными мокрыми завитками на лбу. — Я слушаю, говорите, — говорит она, а я невольно опускаю свою руку в штаны и сжимаю ее, держа трубку возле уха, представляя как она сидит в своем велюровом халате на обнаженное тело, кожа лоснится кремом, длинные ноги она перекидывает одна на другую и покачивает тапок на пальцах, пока держит трубку телефона возле уха. Золотые сережки покачиваются в такт ее движениям, грудь вздымается… Она бросает трубку, а по мне пробегает горячая волна и ностальгия, я вижу ее рядом с собой, но моя жена в Бостоне, пока я впервые за столько лет слышу ее голос и фантазирую о ней. *** Утром я нахожу себя в той же позе на диване с рукой в штанах, телевизор мерцает рекламой пылесоса, а в окно проникают лучи солнца и это тот день, когда наконец-то можно полежать спокойно, выпить пива или пойти в библиотеку полистать детективы, читая только первые три строчки и последнюю одну, но вместо этого я вспоминаю как звонил вчера бывшей жене и чуть не умер в пустынном парке от сердечного приступа или печеночной недостаточности. Под потолком трясется тонкая паутинка и я слежу за ней, прокручивая вчерашние события, поглаживая свой бок, который тих и спокоен, а от старого костюма воняет потом, сыростью и застывшими выделениями, которые сливаются в тошнотворную кислую вонь. Телефон трезвонил на тумбочке, но я оставался неподвижен, словно парализованный в своих переживаниях, которые сам же не понимал. — Слушаю, — говорю я, когда все-таки спустя восемь продолжительных звонков дотягиваюсь до телефона, а в нем мне отвечает тонкий голос Мери, которая говорит: — Сегодня суббота, мы должна были прогуляться. У меня выходной. — Конечно, сегодня в три. Я зайду за тобой, если ты скажешь где живешь, — и я удивляюсь своей наглости и напористости, которая проявляется с молодой и пышущей здоровьем девушкой. — Миддл стрит 5, — отвечает она и я заверяю ее, что подойду ровно в три. Я привык к своей размеренной жизни и свидание с красоткой из булочной выбивает меня из привычной колеи, а ее приятная внешность и неизменная схожесть с моей женой вызывали во мне небольшой мандраж . Амбиции Мери и ее стремление к лучшей жизни были столь сходны с желаниями моей жены, что я, умываясь в ванной, бессознательно прокручивал картины прошлого. Наши с ней диалоги и ссоры, когда Джудит вставала из-за стола, опрокидывая стул, и кричал на меня за завтраком: "Тед, ты ленивый придурок! Ты хочешь сгнить в этом чертовом городишке?", ее волосы тогда рассыпались по плечам, а щеки краснели, по шее спускались гневные пунцовые пятна, отчего она было похожа на сексуальную штучку, только что зацелованную до засосов. Ее глаза сверкали и морщились, рот кривился в гримасах, но даже это не портило ее миловидную внешность, стоило только опустить глаза с ее раздраженного личика прямо на вздымающуюся грудь и ухватится за проступающие швы бюстгальтера. "Ты совершенно ничего не хочешь менять, не то что Флойд! Он хотя бы пытается", кричала она и я чувствовал, как подступает ненависть, которую я испытывал мгновенно ко всем, кого она упоминала вскользь или специально, лишь бы только они ее не трогали. Джудит принадлежала мне, со всеми ее чертовыми потрохами, именно поэтому тогда я смотрел на ее грудь и успокаивал себя фантазиями о чувственном сексе с ней, но она мне упрямо напоминала о сынишке этих Бейли, который приехал из Бостона на уикенд, где он учится на кого-то там в банковской сфере. Ее жесты становятся более размашистыми и агрессивными, она кричит мне в ухо: "Может мне стоит к нему уйти!", и я подскакиваю со стула, как ошпаренный, хватаю ее за руки и опрокидываю на столешницу, она ударяется о кран и падает рукой в раковину, ударяется головой о край кухонных подвесных шкафчиков и визжит мне в ухо, пинаясь ногами. А я вцепляюсь в ее шею и прикусываю, рыча прямо ей в лицо: "Дура, не смей мне говорить об этом подонке!" Я кусаю ее шею, она пихается и начинает всхлипывать, одновременно крича что-то невразумительное, но я затыкаю ее поцелуем и она упрямо кусает мне нижнюю губу, я чувствую соленный привкус крови, а она цепляется ногтями мне в спину. Я сжимаю свою ладонь на ее талии и она ослабевает под моими руками. Постанывая и отвечая мне на поцелуй, Джудит занимается страстным примирительным сексом со мной на кухонной столешнице в окружении капающего крана и крошек хлеба, а за окном, прямо за ее спиной, краем глаза я вижу Флойда Бейли, прогуливающегося со своей дворнягой и мамашей. Возвращаясь из воспоминаний, я выхожу из душа и опрыскиваю себя одеколоном, который ей нравилось использовать как освежитель воздуха. "Тед, это превосходная штучка для воздуха!", говорит она и распыляет мой одеколон в разные углы комнаты. "Хочешь сказать, что он настолько плох?", спрашиваю ее я, отрываясь от газеты в которой читаю некролог малознакомого мне писателя современника. "Я не думаю что он плох, но тебе не кажется, что он пахнет грибами?", она садится рядом со мной, поджимая под себя ноги, и смотрит кошачьим взглядом на меня, опрыскивая мне газету одеколоном. "Что ты делаешь, Джудит?", спрашиваю я, отодвигаясь от нее, а она наклоняется ко мне и шепчет: "Ну понюхай, так пахнут сушенные грибы у моей мамы в погребе. Она обожает их вешать на леске к потолку". "Если ты хочешь, чтобы я сменил парфюм ты можешь сказать об этом прямо", говорю ей я, представляя как в темном подвале висят гирлянды из грибов, свисают до самого пола, а там их пожирает крыса. "Нет, ты можешь его использовать, просто ты пахнешь как подвал моей мамочки", и Джудит наклоняется к моему лицу, надушивает мою шею и целуют в губы, ее мягкое тело прижимается ко мне, а я заползаю руками ей под юбку, не обращая внимания на то, что вся комната провоняла концентрированным ароматом мокрой земли, прелых листьев и сушенных грибов. — Я до сих пор пахнут как подвал твоей мамочки, — говорю я сам себе, подходя к шкафу и переодеваясь в потрепанный джинсы, оставшиеся с давних лет, и серую майку. Почти каждое мое действие сопровождалось воспоминаниями, которые всплывали из глубин подсознания и вставали перед глазами, как барьер к построению личной жизни. И хотя я шел на свидание с Мери, обаятельной девчушкой и совершенно свежей красавицей, передо мной вырисовывался образ жены, которая то своими тонкими пальчиками залезает мне в трусы, то целует, языком проводя по нижней губе, то смотрит на меня с вожделением от которого я особенно быстро кончал в постели с ней, то она снимает свои трусики, готовя мне яичницу на завтрак с вольностями и непристойностями, но они заводили меня настолько, что даже сейчас я поправил штаны, скрывая неловкость, и вышел из дома, направляясь в цветочный магазин. Выбирая там букет для Мери я приметил в углу любимые ирисы Джудит. "Тед, они великолепны!", восклицает моя жена, обнимая приличный букет синих цветов, которые своими изгибами до сих пор напоминают мне ее чувственное тело, а я только обвиваю ее за талию и целую в щеку. "Ты прямо балуешь меня!", продолжает она и я понимаю, что Джудит опять затеяла свою любимую театральную постановку, в которой я должен обласкать ее комплиментами и флиртом,а она будет отвечать кокетливым взглядом и ужимками, достойными самых капризных принцесс. Но эта игра прекращается, когда вместо синих ирисов с фиолетовой каймой я покупаю розовые розы и направляюсь к Мери. *** Мери выглядела сногсшибательно, хотя даже в своей булочной она всегда представала передо мной совершенно невероятно соблазнительной, но сегодня ее черные волосы спускались на плечи водопадом из легкой волны, кошачий взгляд подчеркнули толстые стрелки, а румяна на скулах сделали их еще более острыми и выраженными. Губы, по привычки, она оставила пепельно-малиновыми, зато облегающее тонкое платье и вязанный кардиган сделали ее одновременно доступной для похотливого взгляда и недоступной для него, оставаясь загадкой под толстой шерстяной вязкой. Она держалась уверенно, но несколько молчаливо, а потому я первым прервал тишину, сделав ей комплимент, который она, несомненно, заслуживала. И передал цветы, отчего она стала мягче и улыбнулась мне, расправив напряженную морщинку между бровей. Пока мы шли по Миддл стрит 5 и она рассказывала что-то из рабочих будней, я перебирал варианты куда можно пригласить Мери. Джудит была права, этот чертов город вовсе не дает вариантов, возможностей, которые могли бы помочь человеку раскрыться как личности, превзойти собственную лень и апатию, но я все же решил повести ее в местную забегаловку, выглядящую более-менее прилично и с неплохим меню, если не заказывать цыпленка табака и креветки. Мы проходили под сенью дубов, среди двухэтажных жилых домиков, а там уже и по центральной улице, гармонию которой разрывали уродливые фонарные столбы и офисные здания. Проходя мимо своей работы и булочной я боковым зрением видел вырисовывающийся забор парка, будто утопающего в тумане, как мне казалось, и внутри живота что-то за булькало, а сердце заколотилось с перебоями, спина согнулась крюком, но я выпрямился и натянуто улыбнулся, отворачивая лицо на Мери и облегченно вздыхая, заметив как неприятные симптомы спали, а при приближении к закусочной пропали вовсе. Пожалуй, я слишком критичен. Закусочная все-таки больше походит на неплохое кафе для достаточно уютной беседы. Приглушенный свет и темно-коричневые тона в интерьере только помогают расслабиться и я повел Мери в самый дальний закуток зала, откуда не достает дневной свет через окна и не видно парковых деревьев и изгороди. Она присела на диван, откинувшись на спинку, а я напряженно изучал меню, предлагая различные варианты : — Может суп?, — говорю я, но она мотает головой. — Нет, от него будет жарко, — и она наклоняется ко мне поближе, отчего я внезапно ловлю себя на мысли, что эти черные локоны медленно бледнеют, превращаясь в светлые кудри и возле меня находится лицо Джудит, но пепельно-малиновые губы говорят мне: — Я буду греческий салат с фетой и мороженое с фруктами, — ее лицо расплывается, словно наполовину становясь округлым, обрамленным светлыми волосами, а с другой половины оставаясь с пепельно-розовыми губами , которые говорят: — С тобой все в порядке? — А? Да... Да, со мной все в порядке, — говорю я ей, и подзываю официанта, молодого парнишку, а внутри у меня закрадывается какое-то сюрреалистическое ощущение дежавю, будто этот юноша готов прямо сейчас увести у меня из-под носа Мери, уложив ее на стол прямо перед моими глазами, задирая ее платье высоко к груди, оттягивая трусики, а она стонет, прикусывая собственные пальцы. Ее глаза закрываются, густые черные ресницы падают тенью на щеки, а гнусный мальчишка поворачивается ко мне, пока его бедра дергаются между ног Мери и смеется мне в лицо: "Старый пердун", говорит он мне, "ты еще на что-то надеялся?" Я облокачиваюсь на спинку дивана, давясь от змеи ревности и гнева в груди, но отвечаю: "Ни на что я не надеялся" . — Что будете заказывать, сер?, — говорит этот парнишка, пока я витаю в дурацких фантазия. — Салат греческий, десерт с фруктами... — Мороженое с фруктами?, — поправляет он меня, глядя вопросительно и записывая у себя в блокноте. — Да-да, мороженое. И колу с картошкой. Я остаюсь в раздраженном состоянии, настолько нервном, что мне хочется взять Мери прямо сейчас, но вместо этого я глубоко вдыхаю и выдыхаю, именно так рекомендуют делать в телепередаче про здоровье, где очкастый доктор наставляет нас о том, как не набрать вес лежа на диване и успокоить нервишки, пока по телевизору идет футбол, но, удивительно, его метод помогает и уже расслабленней я смотрю на Мери, пытаясь сосредоточиться на ней одной. — Почему ты согласилась?, — спрашиваю я у Мери, пока парнишка приносит мне мою колу и я болтаю лед в стакане из стороны в сторону. — Пойти с тобой на свидание?, — переспрашивает она, — Не знаю, трудно сказать. Она опускает взгляд на свои руки, которыми ковыряет бежевый лак на ногтях. — Наверное, ты мне нравишься. В каком-то смысле, — она как будто робеет, но я осознаю, что это я скован перед ней, она же держится свободно и мне становится не по себе от того, что я могу сломать жизнь этой девочке, так как я сломал ее своей жене. "Я ненавижу тебя!", кричит мне Джудит, замахиваясь стеклянной кружкой, которую мы вместе выбирали, когда переехали в этот дом. "Я ненавижу тебя всем сердцем!Ты испортил мою жизнь, ты забрал лучшие мои годы!", она захлебывается слезами и соплями, которые стекают на ее прекрасные губы, а пунцовый румянец стал рубиновым от возбуждения и гнева. Она швыряет в меня кружку и та разбивается о стену, рассыпаясь осколками, как и наша семейная жизнь, спокойный оазис любви и счастья. Как и наш брак, треснувший, словно старая глиняная чашка, а вместе с этой трещиной появилось свидетельство о разводе. Она кидает в меня золотое обручальное кольцо и оно ударяется о мою грудь, отскакивает и укатывается под плиту. "Я ненавижу то, что ты сделал с моей жизнью!", по ее щекам размазана тушь, черные комки засохли на ресницах, волосы приклеились к щекам и смешались со слюнями и соплями, но она все равно оставалась привлекательной, как сама Афродита, только сейчас эта женщина швыряла в меня то, что мы покупали совместно во время нашей любви, и уничтожала это о стены и пол, а я стоял, как статуя, и не мог сказать ей и слова. В первый раз во мне не было гнева, мои руки выглядели как две безвольные тряпки, повисшие по бокам. Она кидала вазу, купленную ее мамой нам в подарок на свадьбу, выкидывала в мусорный бак ирисы,которые я принес сегодня утром к завтраку. "Ненавижу!", кричит она, и поднимает чемодан со своими вещами. — Пока я не жалею, — говорит мне Мери, вырывая из цепких лап воспоминаний, но подсознание шепчет тонкими, мягкими губами Джудит: "Пока я не жалею", и она подхватывает меня под руку на нашем первом свидании. Официант приносит нам еды и Мери с аппетитом прикладывается к салату, накалывая квадратики феты на вилку, кладя ее в рот и пышные губы обхватывают вилку, а я болтаю лед в стакане и изредка прикладываюсь к нему, заедая картошкой. Соль будто бы щипет ранку на губе, которой уже давно нет, но Мери передо мной раскрывается, становится более словоохотливой и гордой, такой, какую я ее знаю уже давно. Она рассказывает о работе и возможностях учебы в крупных городах, я ее слушаю, иногда посмеиваясь над ее удачными шутками и аллегориями, и, тогда когда она отходит припудрить носик, замечаю насколько потемнело на улице, а она возвращается бойка и активная, берет меня за руку и зовет танцевать. — Мне на ноги медведь наступил, — говорю ей я, отчего она смеется и присаживается рядом со мной. — Я и не сомневалась. Мне не хватило смелости даже коснуться ее. Провожая Мери до дома на Миддл стрит, я распрощался с ней, весьма довольный тем, что она оказалась в приятных чувствах от проведенного времени, и пустился обратно с холма, по которому ползла Миддл стрит, подходя к дороге, ведущей прямо вокруг парка с заметным крюком или сквозь него, но прямиком к моему дому. Стоя под оранжевым светом фонаря, я смотрел на противоположный край дороги, где высился острыми пиками железный забор, словно из готических гравюр или румынских средневековых историй, а за ним черные пятна березовых крон и кустарная изгородь. Я стоял, засунув руки в карманы и ежась под набежавшим ветром, а делать значительный уклон мне решительно не хотелось. Ветер заползал под майку и холодил шею, отчего по всей голове пробежали мурашки или это от вырисовывающихся теней в парке, оазисе безопасности, ставшем для меня источником параноидальной истерии. Моя мнительность породила психоз и приступы психосоматических болей, если сейчас я стою поодаль от парка и чувствую, как волоски поднимаются у меня на спине, ужас липкими лапами забирается под кожу и врастает в мышцы, разрывает сухожилия, отчего у меня начинают покалывать руки и ноги, а дальше оседает в сердце грязным комом. В груди сдавливает диафрагму и легкие затягивает в тиски, мое дыхание начинает прерываться и свистеть в носу, а я мнусь с ноги на ногу, глядь на вырисовывающуюся калитку, но не способный сделать шаг. Погружаясь в тревожность, нарастающую во мне, не замечая кого-либо слышу, как за моей спиной хлопает дверь какого-то из домов. Я вздрагиваю и, не оглядываясь, кидаюсь к воротам парка, с чрезмерным усилием оттягиваю их, отчего пронзительно лязгают петли, и ступаю на асфальтированную дорожку. Она расстилается передо мной пока хватает фонарного света, скамейка тускло вырисовывается в темноте и дрожащих бликах света, с трудом дотягивающихся до края скамьи, тонкие стволы деревьев отсвечивают оранжевым. Я набираю побольше воздуха в легкие, пока калитка пронзительно скрипит за моей спиной и затихает, а я остаюсь наедине с завывающим ветром и собственным резким дыханием. Ладони покалывает мелкими иголками, пальцы начинают неметь, я сжимаю и разжимаю кулак, а по моим вискам течет холодный пот, выступает над губой, на затылке , подмышками и даже в паху. Я чувствую, как по копчику мне стекает прямо в трусы, отчего вздрагиваю и делаю шаг вперед. В животе начинает урчать и сжиматься, незаметно нарастает покалывание в правых ребрах и я останавливаюсь, сделав всего пару небольших, нерешительных шагов. Сердце стучит у меня в ушах, на горле пульсирует артерия и я невольно думаю о том, как легко ее перерезать тогда, когда она судорожно дергается под кожей и будто кричит: "Давай, реж, прямо сюда!". Я вздрагиваю и на глазу опять появляется нервный тик, вместе с которым у меня сводит судорогой и верхнюю губу. Я хочу протереть лицо ладонью, но боюсь сделать лишнее движение; стою, онемевший, ровно на границе освещенной и утопающей в темноте дороги, а моя задница сжимается, готовая дать импульс в мышцы голеней и я сорвусь с места, пробегу темный участок до калитки, дерну ее со всей дури и забегу в свой безопасный дом, где смогу выпить виски с колой и уснуть под передачу "Поздно вечером". Меня сжирает неизвестность, заползает внутрь черепа и оседает туманом, сквозь который я плохо вижу есть ли кто-то впереди или это очертания деревьев и кустов, дразнящие меня и насмехающиеся. Но я готов поклясться на пыльной Библии в своем доме, что я что-то видел, даже если я параноик — там, впереди, точно должно было что-то быть. Тень стояла прямо на моем пути, расплываясь неясным пятном в моих мутных глазах, но я заморгал, пытаясь сфокусироваться и разглядеть это нечто, справляясь с дыханием, удушающим меня, но напряжение в голове налилось свинцовой тяжестью, нервы в руках и ногах натянулись, как струна, начиная настойчиво ныть от боли, а под кожей на спине словно пробежало миллион красных муравьев и я внезапно пустился бежать обратно к освещенной калитке, отбивая подошвой асфальт в такт пульсирующей крови в висках, от которой в глазах стоял красноватый туман. Выбежав из парка, я несся вдоль его ограды к своему, маячившему в отдалении, дому. *** Теперь я выходил на работу значительно раньше, чтобы обойти парк по его окружности и затрачивал на это размеренным шагом на двадцать минут больше, чем обычно. Неспешно прогуливаясь до своей рабочей конторки, я ходил подальше от парковой изгороди, по тротуару на другой стороне дороги, осматривая проползающие мимо магазины, жилые двухэтажные дома, старые машины и, конечно, новый фольксваген соседа Ронни Уорда, который он купил в этом году и омывал его так шумно, что я слышал это в своей гостиной сквозь ор телеведущего. Светофор, появившийся на перекрестке, мерцал мне стоять и я, остановившись, боковым зрением размыто видел выплывающие очертания парковой оградки, отчего неприятно защекотало в животе и я поспешил отвернуться, с особым вниманием осматривая скошенную траву перед домами, папоротники на клумбе возле веранды миссис Мур, двух пацаненков Картер с разноцветным баскетбольным мечом и мистера Альберта Беннета, поливающего свои огурцы, которые он посадил с парадной стороны дома: "Они красивые и полезные, Тед", говорил он мне, когда побеги взошли и показались маленькие белые червячки. "Вот такие будут огурцы", он развел руками в стороны сантиметров на пятьдесят и покряхтел, "Огурцы — хоть на ярмарку вези!" Сейчас Альберт Беннет поливал крупные листья, а под ними действительно торчали толстые зеленые огурцы. Не в метр длиной, конечно, но приличные, в магазине таких не встретишь. — Что-то ты поплохел, — говорит мне Лейла, когда я вхожу в кабинет и усаживаюсь на свое место возле окна, которое, как на зло, выходит прямо на центральный парк и передо мной, стоит только повернуть голову, раскрывается асфальтовая дорожка и тревожные березы. Я молча наливаю себе воды в стакан и попиваю ее, пока Лейла внимательно оглядывает меня, вешая трубку телефона. Кажется, она уже успела обсудить последние сплетни. Ее брови вскидываются вверх, выгибаясь еще большей дугой, когда она замечает: — Тед! Где твой костюм! Неужели ты прислушался?, — она оценивающе осматривает мой черный свитер и джинсы, и ее рот расплывается в улыбке, а мелкие зубы выступают вперед. — Тед, вот ты молодец! Так и надо, а то на всю жизнь один останешься!, — подбадривает меня доброжелательная Лейла, а я молчу и вспоминаю о том, что костюм лежит в ведре для грязного белья и продолжает впитывать в себя вонь застарелой спермы, постоявшего пота и грязных носков, в окружении которых он покоится. Именно поэтому я пришел не в нем, но ей не стоит об этом рассказывать и я только апатично пожимаю плечами, когда она рассыпается в комплиментах. — Спасибо, — сухо благодарю я Лейлу, а она вытягивает мешок из-под стула и достает из него первую попавшеюся майку. — Смотри какие майки! — и в ее руках появляется синяя майка с мало разборчивым принтом,— Это великолепно на тебя сядет! Она показывает мне разные тенниски и рубахи одну за другой и делает каждой небольшую рекламу, будто специально дома готовилась и составляла презентацию, но я ей благодарен за ее щедрость и расторопность. Забирая весь этот мешок с юношескими застиранными майками, я кладу их себе в шкаф и выпиваю обезболивающее из ящика стола на всякий случай, ощущая как начинает щемить в правом боку, когда периферийным зрением я замечаю покачивание ветвей деревьев. — Тебе плохо, Тед? — спрашивает Лейла, озабоченно сводя тонкие круглые брови на переносице, но у нее это не получается и они остаются такими же уродливыми и искусственными, как обычно. — Нет, Лейла, просто болит голова, — отвечаю ей, отворачиваясь, пытаясь имитировать занятость отчетами и скрыть, как начинают холодеть и трястись руки. — Сходи на узи, Тед, проверь печень, — хмурится она, а я бесцветно соглашаюсь и промокаю лоб платком, пока в окно мне скребутся ветки деревьев. Они трутся и скрипят, царапают стекло, оставляя на нем какие-то выщербины, крошащиеся сколы, стеклянная пыль оседает на коре и осыпается вниз, на тротуар. Их узловатые пальцы в блестящей крошке маячат перед окном, качаются, протискиваются в щели рамы и тонкими прутьями заползают, проковыривая дыры. Они рвутся внутрь, давят на стены, нажимают на стекло и по нему расползаются паутины трещин, углубляются и превращаются в стеклянные каньоны, которые с грохотом лопаются и осколки стекла летят мне на стол, долетают до лица и впиваются в щеки, а ветви ползут ко мне и протыкают внутренности. Они проходят сквозь живот и вылезают через спину. В животе пузырится жидкость, лопаясь и хлюпая, когда ветка проталкивается внутрь. Кровь течет по моим джинсам, расползаясь лужей под стулом, шкаф с верхней одеждой, мешком футболок и несколькими стопками печатной бумаги трясется за моей спиной, пока береза поднимает меня и вытягивает в окно. Остатки стекла в оконной раме разрезают мне лоб от брови, кровь мгновенно собирается и застилает левый глаз, а кривые ветви березы сбрасывают мое дырявое тело под кусты в парке и я остаюсь лежать с вывороченными кишками и проткнутым желудком, моя печень выглядывает из дыры в животе, а я судорожно глотаю воздух, пытаясь пошевелиться и приподнять голову, звенящую и наполняющуюся бетонной тяжестью. Перед глазами кружится перегнившая листва, изогнутые стволы деревьев, ободранные кусты,но я вижу как ко мне подходят лакированные туфли и ударяют в лицо. Нос противно хрустит, в ушах стоит звон и слезы градом сыпятся из глаз, а за ними приходит обжигающая, нестерпимая боль от которой я пытаюсь закричать, но в горле булькает кровь, а за туманом в глазах я вижу стоящей надо мной черный силуэт. Меня пронзает и парализует острый ужас, крупная дрожь бежит по моим нервам, пока тело валяется в мокрой траве и осклизлых листьях, а из месива на лице сочится кровь, застывающая и прилипающая жирными сгустками к земле. Опухшие больные глаза слипаются, я бессильно пытаюсь их открыть,пока один глаз запекается кровью , а второй невыносимо ноет от боли в носу, но дикий ужас, клокочущий на уровне выворочены кишек заставляет меня истерично дергаться, пока присохшие хлопья крови не поддаются и тогда я открываю глаза снова, и вижу Лейлу, спокойно пьющую чай над бухгалтерскими отчетами. Передо мной мой рабочий стол, а за цельным окном умиротворенный туманный парк. Выйдя из конторы в районе четырех часов дня, я направился в булочную, где сел за привычный столик, заказав у какой-то толстой девчонки кофе и неизменно клубничные булки, гадая куда подевалась Мери и, возможно, она уже уехала в какой-нибудь Бостон или хотя бы в Портланд, поступила в колледж и нашла подработку в баре на углу, чтобы оплатить неплохую квартирку в центре города. Там она нашла себе молодого паренька или, возможно, она уехала с этим официантом, который нас обслуживал, а там, в новой квартире, прямо возле окна он снял с нее трусы, не успев распаковать вещи, и вошел в нее сзади, пока она смотрела в окно и обнажала свою грудь, а похотливый старикашка-сосед пялился на ее прыгающие соски и держал свой сморщенный хрен в такой же сморщенной ладони. Она облокачивалась на стекло так, что пепельно-малиновая помада размазалась и оставила след ее губ и слюней, пока по стройным ногам текло, как из ведра. Чертова Мери со своим молокососом! Меня обуяла такая ярость от которой хотелось вскочить, перевернуть стол, разбить витрину с булками и маленькими пакетами соков, ударить по кассе пока жирная девка кричит мне: "Придурок, убирайся отсюда, я вызываю копов!", а я ухожу, бросая через плечо: "Мне срать на твоих копов!". Но я сидел спокойно, усмиряя свою возбужденную змею ревности и гнева, запивая ее горячим черным кофе и заедая хорошей порцией рафинированного сладкого и глютена, пока не увидел, как в булочную вошла она. Мери в кожаной куртке, с собранными в хвост волосами, в своей любимой пепельно-малиновой помаде и по-дьявольски облегающими джинсами, от которых ее округлый зад выделялся так хорошо, что я не мог оторвать своего взгляда. Я забыл, что ревновал ее минуту назад, зато прекрасно представлял как могу взять в свою ладонь ее попу, смять и в руке приятно застрянет упругая девичья плоть, она выгнется мне навстречу и я упаду лицом в ее грудь, вдыхая сладкий аромат кожи и облизывая ложбинку между грудей. — Привет, — говорит Мери, присаживаясь напротив меня. Я поднимаю на нее невразумительный взгляд, застревая на ее пышных розовых губах и не отвечаю, пока она мне не скажет: — Я тебя разочаровала? — Нет, — говорю я ее губам, чувственно приоткрытым, пока они приближаются к моим трусам и я поддаюсь бедрами вперед, а она достает мое достоинство и начинает раскрывать свой рот, между ее губ растягивается липкая слюна. Она не носит белье и ее груди смотрят сосками вверх, отчего я напрягаюсь и схожу с ума. — Нет, — повторяю я, растягивая слова,— Я немного... робею, — и сам удивляюсь от собственного признания, хмуро сведя брови на переносице и пытаясь привести себя в чувство, но вижу, как ее губы в жизни слегка улыбнулись, дрогнув на краях, а в моей фантазии раскрываются и обрамляют меня, расползаясь помадой по ее щекам, по моему животу, стекая слюной и пронзая дрожью под касаниями горячего, упругого языка. Она слизывает меня. Я вижу, как в жизни она приближается ко мне, опираясь о стол локтями, а затем ее губы говорят мне: — Тед, пошли к тебе, — и я замираю, не веря своим ушам. Мое лицо морщится, как от лимона, я смотрю ей прямо в черные точки зрачков, которые подрагивают, и переспрашиваю: — Что? — Пошли к тебе, — говорит она. Ее волосы падают на плечо, ее глаза остаются спокойными и сосредоточенными на моем лице, ее губы словно бесконечно повторяют: "Пошли к тебе, пошли к тебе..." и я вижу, как они же съезжают вниз-верх по мне, а ее тонкие пальцы расстегивают пуговицу на джинсах и пока ее задница манит меня округлыми формами — рука гуляет в трусах. — Пошли, — отвечаю я, допивая залпом кофе и оставляя обкусанную булку недоеденной. Она идет рядом со мной, покачивая бедрами, от которых я будто на расстоянии чувствую жар. Я веду ее мимо парка по привычному обходному пути, стараясь сторониться железного забора с живой изгородью за ним, но когда мы проходим мимо пешеходного перехода, ведущего прямиком к парковой калитке, она спрашивает: — Где твой дом?, — а я ей отвечаю, указывая пальцем за ворота, через которую видно на той стороне крышу моего дома, плохо скрываемую за облезлыми березами. — Вон ту крышу видишь?, — спрашиваю я, слегка склоняясь к ее плечу и совершенно не желая услышать ответа. В нос ударяет приятный пряно-сладкий аромат каких-то жгучих фруктов, а в щеку бьет жаром, отчего у меня пробегают мурашки от низа живот к гортани. — Вот это и есть мой дом. — Тогда почему не пойти через парк?, — спрашивает она. По спине пробегает озноб и я чувствую, как мурашки поднимают волоски на затылке. Я запинаюсь, не желая предстать перед ней больным инвалидом с отваливающейся печенью, тахикардией, нервными приступами и головокружением. — Люблю прогуляться, — вру я, идя поодаль изгороди в обход, настойчиво прибавив шагу, и ей ничего не остается, кроме как последовать за мной, буравя взглядом мой затылок. Подходя к дому, я достаю ключи и впускаю ее первой в свою пыльную, сырую конуру, пока парк пронизывает меня своим взглядом и давит в спину, но я закрываюсь от него входной дверью, и остаюсь наедине с молодой девушкой, которая осматривает темную прихожу и говорит: — Уютно. А я отмечаю, что у нее странное чувство эстетики, если для нее старое барахло кажется уютным, но избавиться от него у меня не хватает душевных сил. Накопленный мусор остается со мной как дань памяти о прошлой жизни, возможно, поэтому у меня не получается начать все сначала, как рекомендуют психологические статьи в современных журналах. Нужно выкинуть старое, чтобы было место новому, как обучают в ток-шоу специалисты по фен-шую, но все это не работает, если каждая деталь здесь носит отпечатки ее пальцев, касалось ее тела. Старый диван на котором еще есть следы ее круглой попы, ковер с отпечатками ее мокрых ног, зеркала с памятью о ее миловидном личике, которое примеряет сережки и спрашивает: "Мне идет? Ты бы хотел сорвать эти сережки в страстном сексе или они бы тебя возбуждали?", а я не находил что ответить, кроме: "Я бы хотел сорвать с тебя только трусики" и она отвечает мне: "Извращенец! Аксессуары из женщины делают женщину". Для меня же женщиной ее делало то, кем она была. За долгое время этот дом впервые увидел другие женские бедра, которые покачивались передо мной, и она смотрела на меня особенно пристально, задерживаясь взглядом на мне после каждой новой осмотренной вещицы, пока я не провел ее в жилую комнату, а там она вцепилась в меня своими губами и я ответил на ее поцелуй. Она прижималась грудью ко мне. Мои руки дрогнули и в сознании проплыл образ Джудит, надувающий губки в недовольстве, но настойчивость Мери прогнала видение моей бывшей жены и я положил свои ладони на тонкую талию молодой девчонки, которая наваливалась на меня, пока я не сел на диван. Она целовалась особенно страстно, запуская язык в мой рот и смешивая наши слюни, а когда оторвалась от меня между нами пролегла зыбкая нить влаги и ее взгляд, поддернутый поволокой, прошелся по мне сверху вниз. Она медленно расстегивала свою блузку, пока я смотрел на нее, напрягаясь от бугорков груди, вываливающихся из тонкой ткани, сжимая ее крупные бедра в своих ладонях и удивляясь тому, что сейчас на мне сидит женщина и снимает с себя одежду. Ее грудь появилась передо мной в розовом бюстгальтере, который она все-таки носит, но я видел очертания ее сосков через эластичную ткань и мой член набух, прижимаясь к ее бедрам, обтянутым в джинсы. Она расстегнула нижнее белье, слегка постанывая, а ее темные соски вырвались наружу и смотрели прямо вверх, как в моей фантазии. Я видел ее перекатывающиеся мышцы на животе, подрагивающую грудь, вздымающуюся от дыхания, приоткрытые влажные губы с размазанной помадой и пузырящейся слюной, отпечатавшуюся тушь на веках, мне даже кажется, что в носу защекотал терпкий запах женского возбуждения, пока она не встала передо мной на колени, а я не смел пошевелиться. Мне казалось, я ломаю ее жизнь. Прямо сейчас лишаю ее достойного парня, который увезет ее в Портланд, устроится в банк и будет приносить ей розы каждый день, но не хотел остановить ее, поддаваясь бедрами вперед, пока она снимала ремень с моих джинс и доставала член, который взяла в рот. Моя совесть кричала мне о том, что я должен остановить ее, поговорить и наставить на путь истинный, но этот город давно лишил надежды всех живущих, как лишал он и мою жену, пока она не решилась убраться отсюда в Бостон, забрав с собой свои вещи и мое будущее, а сейчас я забираю будущее Мери, если она влюбится в меня. Или женщина снова бросит меня в конуре с древней рухлядью и апатией, но я не остановил Мери. Напротив, я свысока, подрагивая, смотрел на ее покачивающуюся задницу, слюни, тянущиеся по моему члену, и руки, утопающие в ее трусах. Мне было слишком хорошо, чтобы отпустить ее сейчас. Я распустил ее хвост, когда она была на полу, и ее волосы рассыпались по плечам, отчего я на секунду вспомнил Джудит с ее ослепительно светлой головой, но Мери поднялась с колен и приспустила штаны, открывая мне черные трусики и моя бывшая жена убралась в Бостон из моей головы, а Мери осталась возле меня с длинными ногами, плавными бедрами и запахом женщины в окружении моего сырого, грязного дома. Она на минуту замялась, подцепляя пальцами трусы, пока я не шепнул: "Снимай" и Мери покорно скинула нижнее белье, оставаясь в обличье Евы, а я притянул ее за ноги к себе, настойчиво, не отрываясь взглядом от обнаженного лобка молодой девчушки, манящего, испускающего терпкий, острый аромат возбуждения и лоснящегося влагой, и она опустилась на меня, пока я ловил языком ее соски. Я чувствовал ее солоноватый пот, учащенное дыхание и мягкие стоны мне в ухо, волосы щекотали мои щеки, я опускал ее бедра своими руками. Ее грудь прыгала и цеплялась твердыми, стоящими сосками моей груди, я чувствовал ее напряжение так же, как свое. Мне казалось, она стала моей частью от которой я готов был уйти в эйфорию, экстаз удовольствия, которого не получал уже давно. Моя жена всплывала где-то в подсознании, но на ее мести возникали размазанные розовые губы и шептали мне: "Я хочу тебя...", а потом раскрывались и стонали, с уголков губ стекала слюна, зубы дырявили слой помады, оставляя щели, а глаза растекались черной тушью по векам. И среди всего этого размыто вырисовывались бедра с небольшим островком курчавых волос на лобке, которые с хлюпаньем прыгали на мне, и белесые капли сверкали и переливались на ногах, бедрах и стекали тянущимися лентами в черную пустоту, а потом ее губы появляются и говорят: "Дай мне это, дай еще!" и я слышу, как она вскрикнула и растеклась в стоне, а меня сжала так крепко, что я растерялся в ощущениях экстаза и ноющей болезненности. Но когда она обмякла и легла на меня, упершись грудью и обмазывая тяжело дышавшими губами с остатками съеденной помады мою шею, я разрядился прямо в нее. Гладя ее по спине шершавей ладонью, я думал о том, не окажусь ли я в скором времени новоявленным папашей, пока она встала и ушла на кухню набирать воду в кружку, а по ее ногам текли густые белые капли, которые Мери словно игнорировала, а я не понимал напряжен ли или мне безразлично. Мне казалось, что я даже готов заволноваться о ней, но стоило ей покачнуть упругой обнаженной задницей и мое сознание начинало волновать не ее будущее, а ее тело, доступное мне прямо сейчас в любой момент. Она вернулась ко мне на диван со стаканом воды и села рядом, поджав ноги под себя, а я заправил ее взъерошенные локоны за ухо. — Я сделаю аборт, если что, — сказала она мне, а я ничего не ответил, не зная как мне реагировать, но я не хотел думать сейчас об этом. Мне доставляло особое удовольствие видеть ее обнаженной и грязной. Эта сексуальная красавица сидела рядом со мной с полной, налитой грудью, уже расслабленными сосками и завитками волос на лобке, и я не мог думать о будущем, пока она была рядом и от нее пахло духами, потом и возбуждением. Я притянул ее к себе, когда она отпивала воду и поцеловал, отчего она поперхнулась и закашлялась, обливая мою майку водой из своего рта, а я запустил язык в него и ей пришлось поддаться. Меня возбуждала эта юная девчонка, которую я уложил на диван и придавил своим весом, пока она стонала от моих прикосновений между ее ног и вода выливалась из кружки на пол. Она вцепилась ногтями в мою спину и у меня по позвоночнику прошла волна электрического тока, а перед глазами раскрылся солнечный жаркий день и лес, в которой преют елочные иголки. "Господи, эти комары", возмущается Джудит, убивая еще одного на своей руке, а затем еще одного на шее, а я подхожу к ней сзади и обнимаю за талию, покусывая шею под собранными вверх волосами. "Мне эти мелких комаров хватает, отстань, Тед", раздражается Джудит, но я лезу рукой ей в штаны и она вырывается от меня, правда не слишком настойчиво. А потом я прижимаю ее к ближайшей сосне и занимаюсь с ней страстным сексом, она впивается в меня ногтями, прямо как Мери, которая сейчас лежала подо мной и ее голос стал звучней. Я уже не знаю, кто подо мной — моя бывшая жена из воспоминаний или Мери, и меня начинает съедать раздражение и животное возбуждение. Мери распахивает глаза и широко раскрывает рот, она словно стонет и рычит одновременно, чувствуя как все движения становятся резкими, грубыми и хаотичными, а я дергаюсь между ее ног так, будто вижу женщину в последний раз и перед моими глазами появляется лицо Флойда, который говорит мне: "Я забрал твою жену и трахаю ее каждый день", а затем молокосос-официант входит в Мери, которая извивается и улыбается, она стонет под его бедрами, а он говорит мне, усмехаясь: "Я трахаю эту детку, старый пердун" и в своих фантазиях я переворачиваю стол, разбиваю окна, вдребезги крошу витрины и посуду, под моими руками хрустят деревянные ножки стульев. Я вижу, как Мери закатывает глаза и ее влагалище истошно хлюпает и сочится соками, а белоснежная кудрявая голова Джудит у моего уха нежно стонет под Флойдом, который мнет ее задницу, пока покачивается между ее ног. Я разбиваю стойки, столы превращаются в щепки, я бью мягкие седалища диванов, вырывая лоскутами поролон и раздираю ткань, трещащую под моей яростью, я пинаю ножки стола на котором Мери входит в оргазм, а в жизни кончаю в нее, пока она сходит с ума подо мной и стонет мне: "Тед,Господи, Тед!". Я кусаю ее шею так, что у нее остается красно-багряный след. Мери осталась у меня на ночь и когда я вышел из ванной она уже крепко спала в моей постели, почти с головой укутавшись в одеяло. Я посмотрел на нее некоторое время, запоминая изгиб ее острых темных бровей, пышные ресницы, черные волосы, разметавшиеся по подушке и не мог поверить, что пару часов обратно эта безобидная, нежная девушка облизывала мой член и щеголяла с обнаженным лобком перед моим взором. Она выглядела такой молодой, а без косметики я бы с трудом дал ей несчастные двадцать лет и я невольно себя ощутил грязным педофилом, но, взъерошив свои мокрые волосы полотенцем, я подошел к окну за которым буйствовала ночь и грозовые тучи повисли над моим домом, бросая насыщенные тени. Мысли о перверсиях отошли на второй план, а вместо них пришло странное удовлетворение от жизни и в первый раз за несколько дней я смотрел на парк, погрязший в паутине теней и оранжевых отблесков фонарей, со спокойным и расслабленным ощущением, не видя в нем той прежней пугающей, параноидальной атмосферы. Серо-черные тучи клубились в небе и ветер срывал листья с деревьев, бросая их на землю и оставляя ветви еще более голыми и ободранными, а кусты теряли свои красные одеяния и позволяли свету фонарей прорваться средь природную завесу и осветить пожухлую траву. Мне казалось, что там снова воцарилась гармония, которой не доставало эти дни. Бросив полотенце на кровать, я набросил свитер и вышел из дома, прикрывая парадные двери на ключ. На втором этаже моего дома через окно мерцал тусклый свет прикроватной лампы в абажуре, он выглядел красновато-рыжим маяком в сгустках осенней темноты, а впереди пролегала пустая дорога по которой злой ветер гонял высушенные листья. Я спустился со ступеней, сложив руки на груди и втягивая голову в плечи, через шерстяную вязку заползала ночная сырость, но я упрямо шел вперед в надежде расправиться с абсурдным психозом, внезапно напавшим на меня, видимо, из-за давней бессонницы и переутомления. Вступив на парковую дорожку, я напряженно сжался в ожидании нового приступа панической атаки, но с облегчением заметил, что на душе осталось спокойно, а по телу гуляли только мурашки от холодного ветра и промозглой сырости. Я дошел до первой скамейки и уселся на нее, раскидывая руки по деревянной спинке и глядя на небо, вытянув ноги вперед. Редкие капли падали мне на лицо, холодило живот, перед глазами яростно клубились завихрения черных, серых и коричневых облаков. Я наслаждался тем забытым ощущением уединения и слияния с природой, которого мне не хватало, и совершенно не обратил внимания на хруст веток где-то за левым плечом, перебиваемый завываниями ветра и скрипом деревьев. Ветви кустов шумели последней листвой, а я притоптывал ногой в так собственным мыслям, погруженный в раздумья и развалившись на скамье, пока рядом на асфальтовой дорожке не шаркнули подошвой. Вздрогнув, я оглянулся по сторонам, всматриваясь в освещенную фонарным светом дорогу, но она была пуста. В моей спине возле позвоночника закололи миллиарды иголок и мышцы на пояснице скрутило в бараний рог от которого я согнулся пополам и не мог выпрямиться. В правом боку круто защемило между ребер и я начал пугаться, но уверял себя в том, что это моя паническая атака, вызванная испугом естественных природных звуков. Я принялся правильно дышать. Именно так, как учат в брошюрах у семейного терапевта в зале ожидания, но где-то передо мной снова хрустнула ветка, правда, никого вокруг не было, только темные стволы вырисовывающиеся в сумраке. Боль от правого подреберья расползалась в сторону левого и из резкой колющей перерождалась в тупую ноющую от которой зубы сводит и мутит, а в желудке появляются газы и раздувает живот. Я боялся пошевелиться, пристально вглядываясь перед собой, и ощущая каким-то диким шестым чувством, что мне нужно отсюда срочно бежать, но от боли в животе я не мог разогнуть спину, скрючившись как эмбрион. Мне казалось, что за моей спиной кто-то стоит и тянет свои костлявые руки к моему позвоночнику, чтобы разодрать его и вырвать из плоти, оставив ошметки нервов и мяса на костях, а меня — валяться под скамейкой в луже крови и с порванными венами из которых, как из труб водопровода, вытекают последние капли. У меня свело скулы, дыхание задергалось и я уже не понимал вдыхаю или выдыхаю, а может вовсе не дышу, но за спиной что-то шуршало, а листья начали шелестеть по кругу, словно набежавший ветер превращался в неистовый ураган, засасывающий в воронку деревья, вязкую кашу прогнивших листьев на земле и сырой чернозем в воздушный водоворот, и шелест становился скрежетом в моей голове, вызывая головокружение, а в ушах какофония треска, шорохов, шелеста и скрипов начала троиться, разноситься эхом, поглощать слух завыванием ветра и белым шумом. Я вскочил, не помня себя и не ощущая ног, и помчался к виднеющемуся дому, согнувшись в животе и хватаясь за бока, впиваясь пальцами в ребра, пытаясь утихомирить резь. Мои ноги спотыкались, голова кружилась и меня водило из стороны в сторону. Мне казалось, я сейчас упаду, а нечто нагонит меня и вырежет мои глаза, распорет живот и сожрет печень, которая нестерпимо ныла и тянула в боку, что я начал то постанывать, то рычать, издавая утробные звуки где-то в гортани. Вокруг все кружилось, вертелось, скрежет сухих, ломающихся листьев стоял в ушах, перемешиваясь со шлепаньем ног и стуком каблуков, будто нарастающих за моей спиной, и стоило мне добежать до калитки, как я услышал жуткий скрип туфель прямо возле меня. Я заорал, сам не понимая что делаю, и упал, конвульсивно дергая руками и ногами, пытаясь отползти к середине проезжей части, расположившейся за воротами. Я перевернулся, разворачиваясь лицом к парку, пытаясь не замечать есть ли кто-либо передо мной. Думаю, я сразу отброшу свои копыта в сторону кладбища, если увижу нависшую тень надо мной или блеск лакированных туфель у своих дрожащих и брыкающихся ног. Барахтаясь, как перевернутый жук, готовый биться ногами до последнего, я отползал в сторону дома, царапаясь пальцами за колючий асфальт, но наткнулся на распахнутую калитку с опустевшей проезжей частью и погруженными в мирную ночью жилыми домами, а со второго этажа моего дома также спокойно лился оранжевый свет, а передо мной змеилась пустая парковая дорожка по которой от ветра перекатывались пожухлые листья. Я смотрел на дорогу совершенно с тупым выражением лица, лишенного любой мозговой деятельности. Все так же клубились тучи над чернеющими оголенными кронами берез, скамейки черными пятнами росли по обочине асфальтового пути, ведущего в пустой и гниющий, осенний парк. Сердце в груди билось так, что я чувствовал его в шее и висках, липкий пот покрыл кожу, мышцы на ногах превратились в напряженные жгуты и становились все плотнее, настолько, что по ним бежала мелкая дрожь. Я вскочил на ноги, кряхтя и согнувшись в животе, и, борясь с тяжелой одышкой, забежал в дом, захлопнул дверь и неверными, неловкими пальцами запер ее на замок, выглядывая сквозь жалюзи на улицу. Но парк остался таким, каким я его оставил — волнующимся хрупкой листвой под грузным небом, моросящим, но умиротворенным и пустынным. Только калитка колыхалась от сильных порывов ветра. Я поднялся в спальню, где глубоко спала Мери, перевернувшись на другой бок, залез под одеяло, забыв скинуть мокрое полотенце с кровати, и прижался к ней, запуская руку в ее трусы, отчего она слегка заворочалась, но не проснулась. А я просто лежал с рукой в ее трусах, чувствуя ладонью жар ее тела и жесткие волосы на лобке, а грудью — ее мягкую кожу на спине. От нее пахло моим мылом и сладким шампунем. Я пытался уснуть, но подсознание рисовало идиотские картины моей смерти и я решил, что мне нужно почитать о неврозах. *** Мери ушла раньше, чем я проснулся, не оставив записки и не позвонив с утра, но это не помешало мне пофантазировать о ней после пробуждения. На работе Лейла не упустила возможности заметить, как плохо я выгляжу последние дни, но в этот раз я выгляжу не больным, а уставшим, что заставило ее сделать далеко идущие выводы о том, что у меня налаживается личная жизни и скоро она будет гулять на моей свадьбе со своими сыновьями, и поэтому мне обязательно нужно одевать майки, которые она мне отдала. Я заверил ее, что обязательно надену синюю майку с уродливым принтом и она припомнила, что уже второй раз не видит на мне старого костюма, что ее очень радует. Я же, вспоминая о нем, думаю о том, насколько вонючим он стал и Мери точно не согласится опускаться передо мной на колени, если я напялю эти широкие костюмные брюки, а ее чертовски соблазнительные бедра мне бы хотелось видеть почаще. Я словил себя на мысли, что меня начинает съедать страсть и возбуждение к этой молодой девчонке, как когда-то меня сжигала жажда по моей бывшей жене. Вспоминая Джудит, я вижу рядом с ней Мери, которая в чем-то слишком похожа на нее и это меня заставляло крепчать еще сильнее, поэтому я отходил в уборную на работе настолько часто, что заботливая Лейла меня спросила: "Ты простудил мочевой пузырь? Тед, это очень опасно, тебе стоит попить кукурузные рыльца." Но вместо того, чтобы страдать от боли в туалете пока я не могу помочиться, я сидел на закрытом унитазе в полном здравии и фантазировал о Мери или о Джудит, стараясь не запачкать джинсы. Я уже не знал кого я точно представляю — Мери превращалась в Джудит и меня охватывала тоска и желание, но стоило мне взять Джудит за упругие, чувственные бедра, как ее светлые волосы темнели, глаза вытягивались в кошачий разрез и передо мной появлялись пепельно-малиновые губы, которые шептали мне: "Тед, Господи, Тед, возьми меня!" и я начинал с остервенением брать ее, пока она кричал и извивалась, а я кончал в нее и смотрел, как по ее ногам стекают выделения. Но стоило мне расслабиться, как Мери поднималась на локтях и вместо темных завитков на лобке с блестящими каплями слизи, я видел белоснежное голое тело Джудит. Она надувала свои губки, укоризненно произнося: "Тед, ты меня не любишь? Тед, ты любишь Мери? Отвечай мне, скажи мне, Тед. Я не так хороша?", и Джудит гладит себя рукой по животу, ее ладонь спускается ниже, она раздвигая ноги и касается своих губ, отчего под ее наманикюренными пальчиками начинают сочиться соки, она ласкает себя, ее ресницы дрожат, прикрывая глаза, и с обиженным голосом, полным возбуждающего дыхания, она обращается ко мне: "Ты меня не любишь, Тед?" Возвращаясь к себе в кабинет после очередного похода в уборную, меня встретил взгляд Лейлы, которая, прикрыв рукой трубку от телефона у своего уха, шепнула мне: "Тед, ты можешь сегодня уйти пораньше, я тебя прикрою. Посмотри как часто ты бегаешь в туалет, тебе надо лежать! Пей рыльца!", и опять вернулась к своей телефонной беседе, в которой она особенно эмоционально обсуждала семейный конфликт своих соседей с какой-то подругой. А я собирал вещи с рабочего стола, радуясь тому, что Лейла, все-таки, очень заботливая и по-матерински теплая женщина. Распрощавшись с ней, я вышел на свежий воздух, заглянул в окно закусочной, где увидел ту же толстую девушку, обслуживающую на кассе Альберта, а сам пошел в библиотеку, гадая о том, уволилась ли Мери. Может, эта девчушка решила уволиться и уехать подальше из этой дыры, как всегда и мечтала, посвятив свою жизнь городским развлечениям и перспективным паренькам, попивая с ними кофе на романтических свиданиях с продолжением. Так же, как это сделала моя жена, бросив меня морально разлагаться в пыльной лачуге, фантазируя о ней, жуя слезы и сопли, раздавленного и паршивого. Чертова Джудит, уехавшая в Бостон в чужие руки, когда я лежу на диване и завываю в кулак, запивая горе пивом или виски, а она смеется и наслаждается сексом с этим проходимцем Флойдом! Джудит, обжигающая красотой и чувственностью, в объятьях, прикрывает глаза и трахается, пока я живу в окружении нашего развалившегося брака! И сейчас Мери решила так же наладить свою жизнь, убираясь куда-нибудь на юг, подальше от этих плесневелых стен и гнетущей тоски. Под золотое Солнце, пока здесь все гниет от сырости и дряхлый парк превращается в центральную перегнойную яму вместе со всеми живущими. Пока я плелся по дороге, скрипя зубами от мечущихся в голове мыслей, в библиотеку я пришел почти машинально, не замечая того, как в старом, ободранном помещении направился прямо к стеллажу с детективами, перелистывая то одну, то вторую потрепанную временем книжонку. Страницы пожелтели и покрылись сырыми пятнами, кое-где видны кляксы кофе и исписанные ручкой поля. Ни один не цеплял сейчас меня так, как обычно, поэтому я отправился бродить среди покосившихся, просевших полок с выщербленной облицовкой и туго набитыми рядами книг, преимущественно устаревших или слишком обветшалых, с выделяющимся глянцем новых, стоящих особняком в каждой полке. Немного классики, истории, множество любовных романов, медицинские справочники… Я пробежал глазами по корешкам книг, ухватившись за увесистый том по психиатрии, пока в голове Мери щеголяла в обтягивающих джинсах по оживленной улице какого-нибудь мегаполиса и ее белье, как обычно, заметно вырисовывалось сквозь ткань. Я почувствовал, как стиснулись мои зубы, то ли от раздражения, то ли от досады, пока листал страницы справочника, а Джудит говорила в моем воображении пепельно-малиновыми губами Мери, как она убирается подальше из этой чертовой дыры и от меня к своему любовничку. Особо не вчитываясь в названия глав я просматривал страницу за страницей, пока Джудит и Мери ворковали у меня в голове, и мне начало казаться, что всего этого вообще не было, а я вообразил себе невроз, которым хочу найти оправдания органическим повреждениям из-за стресса и многолетнего пива по вечерам, отчего мои психосоматические боли на самом деле были откровенными симптомами образа жизни. Раздел о фобиях, а мне хотелось только позвонить Мери и попросить ее о встрече. Я пролистал главы с шизофренией, пока в моей фантазии появился ее образ, и Мери начала снимать с себя блузку и полная грудь со вздернутыми вверх сосками предстала передо мной, а в ушах зазвучали ее стоны. Я пропускал целые главы о посттравматическом расстройстве даже не пробегая глазами по строчкам, потому что перед моим внутренним взором Мери раздвигает свои обнаженные ноги и дотрагивается до себя горячими пальчиками, вздыхая. Книга мелькает мне страницами о панических атаках, а у меня напрягается член и я незаметно оправляю штаны, нахмурившись глядя в справочник, не видя текста, зато отчетливо видя Мери, которая течет перед моими глазами, словно фонтан и выгибается в судорогах, пока ее же пальцы утопают в ней, а у меня растекается жар внизу живота. Я увлекся фантазией настолько, что намеревался отправиться восвояси, закрыв пыльный справочник на бредовом психозе. Я еще погружен в себя и мое воображение упорно пытается отвлечь меня еще больше заманивая в горячий дурман секса с Мери, но я стараюсь вчитываться, концентрируясь на тексте, который где-то в подсознании начинает пугать меня, хотя бедра Мери продолжают танцевать перед моим лицом. Я чувствую, как вспотели подмышки и неприятный холодок пробежал где-то у поясницы, отчего я повел плечами, будто ощутив ледяное дыхание промозглого ветра, залетевшего с улицы, но томные фантазии вырисовываются на задворках ума и настолько навязчивы, что я захлопываю справочник, оставляя его пылиться в сырой и душной от плесени читальне дальше, пока Мери удовлетворительно улыбается пепельно-малиновыми губами, а ее черные, разметавшиеся волосы, превращаются в бледную волнистую капну Джудит. Я вышел из библиотеки, прямиком направляясь к телефонному автомату в фойе того же здания, и позвонил Мери. Мне ответила ее мама, несколько раз спросив "Алло?", и бросила трубку, а я так и остался стоять с телефоном в руках в обшарпанном бетонном фойе с уродливым грязным ковром и дубовой лестницей, за спиной у меня был вход в библиотеку, рядом со мной вход в почтовое отделение, а за тяжелыми массивными дверями выход на улицу по которой гулял злой ветер, обрывающий листья и заползающий даже через куртку под самую кожу, вплоть до костей. *** В следующие несколько дней Мери не давала о себе знать. Она не появлялась и в кафетерии в который я заглядывал, но , завидев толстую девчонку за кассой, разочарованно уходил даже не прикупив ароматной клубничной сдобы. Я почитывал второсортные детективы, но внимание ускользало и меня не хватало на что-нибудь поприличней, чем неубедительные байки о всегда бравой полиции и не слишком колоритных, вычурных преступниках. Возвращаясь домой, я вяло прожаривал несколько кусочков бекона и парочку гренок, а потом заваливался на диван с баночкой легкого пива под жужжание телевизора, где, то крикливо, то визгливо, голосили гости студии, осуждая молодую, новоявленную мамашу за развратное поведение, а она, тушуясь под гомоном ханжеских выкриков, минута от минуты все больше покрывалась пунцовыми пятнами с головы до пят. Ведущая же покачивала ножкой, обутой в лакированные туфли, и крутила головой, выискивая для себя лучший кадр. «Только сегодня вы можете приобрести набор кухонного комбайна за 69.99...» визжит реклама, прерывая галдеж, а я допиваю остатки пива и с приятным шипением открываю следующую банку. Пивная пена пузырится и лезет из горлышка. Я прикладываюсь к ней, пока мелькают рекламные ролики и не появляется снова стройная нога, затянутая в черный чулок с лакированной туфлей. Ее губы, коричнево-кирпичные, накрашенные слишком сильно, что контур начинает размываться по краям, говорит: «Дорогая, Вы были совсем юной девушкой, когда залезли к нему в постель...» и молодая мамаша вскидывает свое еще налитое детской, невинной припухлостью, лицо отвечает, что это не было добровольно. Все ахают, по студии разбегаются шепотки и снова начинается гомон голосов, когда уже совершенно не слышно внятной речи, кроме отдельных звуков, а ведущая загадочно улыбается, покачивает носком туфли, и пристраивается в кресле так, чтобы выставить себя в ракурсе телекамеры с лучшей стороны и замирает, постукивая длинными, наманикюренными пальчиками по планшету. За окном вечереет, я сижу на диване на котором рядом со мной белесое пятно высохших женских выделений, оставшихся от Мери. Я искоса бросаю взгляд на телефон, покрывшийся слоем пыли, пока в студии какая-то оголтелая мадам бросается к подростку, захлебывающемуся в слезах на диване гостя, и дерет ее за волос, а телеведущая лениво махает рукой за кадр, продолжая улыбаться и помахивать ногой. Густые сумерки начали клубиться вокруг меня, заползая под диван и журнальный столик, убегая в сторону прихожей и вползая на второй этаж. Их , несомненно, отпугивает мерцание телевизора, но они пытаются подобраться с боков, опускаясь тягучим темным полотном, пока на меня пульсирует с экрана разгоряченная, пунцовая блондинка и зареванная девчонка в разорванной майке. Я пью, уставившись в телевизор, а мои мысли уносятся куда-то к Мери, которая пропала из виду и, возможно, она уже разбирает чемоданы где-нибудь далеко от этого городка, пока я заливаюсь пивом и подумываю откупорить виски. Где-нибудь там она раздевается, обнажая свое девичье, юное тело, распускает тугой хвост, натягивающий кожу на висках, но ее черные волосы превращаются в светлую головку мой бывшей жены, и Джудит, с присущей ей театральностью, опускается рядом со мной на диван. Блондинка в телевизоре пыхтит, как паровоз, и ее выбеленные волосы, приклеенные к синему пиджаку, будто пластиковые, тычутся в камеру, а Джудит, словно сизая дымка от сигарет, трясет своими кудрями у моего плеча и я чувствую ее дыхание на своей шее. У меня разливается жар в штанах, пока ее чувственное, белое тело с округлыми бедрами и грудью с набухшими сосками мягко, почти игриво, встает передо мной, извиваясь, как змея, помахивая бедрами из стороны в сторону и забирается на журнальный столик, раскрывая передо мной свои томные бедра. Я закрываю глаза, откидываясь на спинку дивана и суя руку в штаны, а Джудит опускает свои пальчики вниз, между стройных ног, и начинает массировать себя, ее учащающееся дыхание стоит у меня в ушах плотной стеной, через которую едва пробивается гул телевизионных голосов, но их перекрывают стоны Джудит, и меня бросает в дрожь, а она изгибается в конвульсиях наслаждения, которыми щедро одаривала меня в браке. В синих бликах телевизора она протягивает нити возбуждения от влагалища к пальцам, раскрывающимся передо мной, растопыренным и переплетенным между собой влажными нитями с пузырьками, которые блестят, словно в масле, а я разряжаюсь под ее шумное дыхание и вздымающуюся грудь со стреляющими в потолок сосками прямо на свои штаны. — Ты меня любишь, Тед?», — говорит она. Пока я лежу с закрытыми глазами, она встает со стола, обтирая о бедро влажную руку, отчего оно блестит на фоне мерцающего телевизора и затянутой в чулок ноги, покачивающей черной туфелькой, икры напряжены и буграми перекатываются под капроном, а Джудит прогибает рядом со мной диван, оставляя еще одно женское пятно на обивки, и укоризненно прикладывается лбом к моему плечу. Ее мягкие барашки волос щекотно спускаются по руке, заползают в подмышку и я вздрагиваю, машинально потянувшись стряхнуть их с себя, но замираю в нерешительности. Привыкая к темноте, щурясь от яркого телевизора на котором оператор задерживает камеру на декольте ведущей и ее растекающихся губах, замечаю движение с правого боку, словно дымок от прикуренной сигареты, миазмы утреннего тумана в гниющем осеннем парке за моей задницей, вышагивающей на работу. Приклеившись к экрану взглядом и застыв с жестяной банкой у губ, машинально посасывая пиво, не ощущая ни вкуса, ни струи, стекающей по подбородку, краем глаза я вижу мерцание ее волос в синеватых отблесках телевизора, ее светлая кожа кажется бледной, как в тот вечер, когда, промокшая под дождем, она усаживается в одном полотенце на диван, с ее волос жирные капли оставляют расплывающуюся лужу, а ее взгляд, укоризненный, задерживается на мне. — Тед, ты такой не внимательный, обними же меня! — говорит Джудит, и ее руки раскрываются крыльями, а полотенце, туго пережимающее ее грудь, спадает к бедрам. Я замираю, чувствуя, как пробегают мурашки по спине прямо к члену, по ее изящной груди текут капли, она сидит, поджимая под себя одну ногу, а полотенце обнажает одно бедро. Она тянется ко мне, надувая губки и я слышу, как она шепчет: — Ты не любишь меня, Тед? Что стоишь, обними же! « Вы не любите его, дорогая?» — говорит телеведущая, обнажая зубы в приклеенной улыбке, так и застыв в позе «лучшего лица для камеры». Белая голова Джудит на моем плече, она невыносимо щекочет подмышку, но я терпеливо жду, пытаясь разглядеть в бледном теле тумана ее черты от которых у меня все переворачивается внизу живота, я чувствую, как готов повалить ее на кровать, выплевывая в ее лицо все, что я думаю о молоденьких проходимцах, которые дерут ее в самые нежные места, все об этом Флойде и ее сраных омарах в Бостоне, пока она будет биться в ярости подо мной, а я шарить по ее обнаженному телу руками и вводить в исступление оргазма, от которого она бессильно обмякнет и обовьет свои руки вокруг моей шее, как обычно. Она лежит на моем плече, и неверный свет телевизионного экрана дрожит на белесой, полупрозрачной , несуществующей коже, размытой в темноте. Ее волосы разбросаны по мне. Мне кажется, она шевелит своим дыханием волоски, которые впиваются мне в кожу совершенно наяву, словно моя жена переместилась из Бостона в дырявое деревянное корыто нашего брака и прижалась ,как кошка, ко мне, вернувшись в брошенную гавань. По позвоночнику у меня стекает пот, я чувствую, как намокают подмышки, а зуд становится таким нестерпимым, что я роняю банку с пивом и судорожным движением стряхиваю с себя волосы Джудит. Пузатый паук падает в ворс ковра и пытается выбраться, а экран телевизора подсвечивает его угольное тельце и оставляет жирные белые блики. Я чешусь, пристально глядя на его шевелящиеся лапки, а рядом со мной — пустой диван, пыльный телефон и застарелое белесое пятно. Ночь за окном становилась все более непроглядной и уже черные тени потянулись через комнату, пока я, завороженный, застыл в одной позе, словно та телеведущая из студии. Отчего-то ощущая озноб и оцепенение, а по коже бежал холодок. Мышцы плеч и черепа напряглись, и неприятно начали стягиваться, заныли виски и затылок. Жирный паук барахтался в длинном, пыльном ворсе, с трудом пробираясь куда-то в сторону почерневшего в сумерках угла. Дом, словно ожив, заговорил под поднимающимся ветром скрипом деревянных половиц и хлипких стен, и треск, раздающийся то тут, то там, отдавался в мышцах нервным подрагиванием. Мой глаз начал противно дергаться, а угол рта натягиваться вверх. Я сидел, словно вросший в диван, хватаясь за подмышку, ощущая, как за спиной из самой прихожей скрипят половицы и дерево похрустывает, словно лопаясь под собственной тяжестью. В висках у меня пульсирует кровь, я слышу в ушах биение собственного сердца, у меня крутит живот и начинает кружиться голова. Пиво у моих ног медленно выливается на ковер из опрокинутой жестянки, разнося по комнате липкий , навязчивый запах алкоголя, а телевизор бросает мне в лицо рекламу: «Электрический нож для нарезки хлеба! Стоит один раз попробовать и Вы никогда не сможете его забыть!». На экране зазубренное лезвие домашней хлебной пилы входит в кусок мягкого, дрожжевого хлеба, а в моем воображении оно впивается в упругую, но податливую плоть и у меня начинается жечь где-то в желудке, а реклама вместе с нарастающей изжогой быстро привела меня в себя и, словно очнувшись, я вскочил и бросился к светильнику, включая весь свет, что попадался мне по пути на кухню, где я схватил бутылку виски и плеснул себе в стакан. Я слышал, как завывает ветер и стонут деревья на улице, меня передернуло, словно я стоял там, за окном, среди перекатывающихся сухих листьев и скоблящего кожу песка, и я залпом осушил виски из граненного стакана, сразу прикладываясь к горлу бутылке, пока не обжег себе пищевод и не остановился перевести дыхание. Сердце грохотало в груди, а я косился на входную дверь, вырисовывающуюся в тенях из-за угла и сквозь неплотно прикрытые жалюзи на ее оконце проникал оранжевый свет фонарей, полосами подсвечивающий пыль в воздухе. Я смотрел до тех пор, пока мне не начало казаться, что они покачиваются, словно кто-то толкает дверь, и пил, заливаясь виски настолько, что меня начало откровенно мутить. Бледные полосы света вздрагивали, а я стоял, прикованный к месту, и боролся с желанием броситься бежать, куда-нибудь подальше, спрятаться в чертов шкаф, как малолетний пацан, под кровать, как вшивая дворняга, разрубить чертовы доски пола топором и замуровать себя под собственным домом в его фундаменте, пока эта чертова хлипкая дверь держится на старых замках и грозится вот-вот вылететь с петель, чтобы превратить меня в ошметок осклизлого мяса, выпустить мне мои чертовы кишки и запихать бутылку в моей руке в развороченный рот. Мои колени подкашивались, меня вело из стороны в сторону, я чувствовал ,как подгибаются ноги от каждого неловкого шага, который я пытался сделать в сторону входной двери, которая эпилептически тряслась, как шар от пинг-понга, а жалюзи стучали по стеклу. Меня качало настолько, что я врезался в косяк кухонного проема, и облил себе джинсы, отхлебывая на ходу еще и еще, а чертова дверь к которой я приближался, начала ворочаться, как пропеллер, у меня перед глазами и мне показалось, что кто-то пытается прокрутить ручку с той стороны. К горлу подкатывала рвота, она нестерпимо ощущалась в носу, и кислый привкус во рту, смешавшись с алкоголем, скапливался в подступающих слюнях. Я вытянул руку, чтобы раскрыть створки жалюзи, но меня повело в сторону и я врезался в стену у двери, и, запив икоту, от которой разъедало нос, невнятными, дрожащими руками я отодвинул жалюзи, пытаясь сделать это аккуратно, но навалился на дверь всем весом и вдавился лицом в стекло, невидящим взглядом окидывая пустое крыльцо, затихшую улицу, погруженную в оранжевый свет фонарей и закрытую калитку, ведущую в утонувший в темноте парк с неспокойными деревьями, прощающимися с последними листьями под порывистым ветром. Пытаясь осмотреть все крыльцо и окрестности, я возил лицом по стеклу то вправо, то влево, оставляя сопли и слюни на нем, а затем , не увидев никого, залил остатки виски себе в горло и съехал по двери на пол. Меня надрывали какие-то пьяные слезы, голова помутилась и кружилась, словно я на аттракционах, я шмыгал носом и протирал слезящиеся глаза. Меня мучила отрыжка и икота. Я качался, сидя на полу, глядя в пол, борясь с дурнотой, пока желудок не свело от спазмов. Меня беспощадно тошнило, а конечности не слушались, правый бок тянуло и по спине пробежали спазмы. В затылке у меня кололо, когда я слышал шорох за входной дверью или порыв ветра, заставляющий скрипеть железные цепи на калитке. Виски поднималось вверх, обжигая горло, пока меня не стало рвать. Скрючившись, заваливаясь набок, я пробрался к раковине на кухне и выблевал все свои кишки, погрузившись в забытье. На утро я нашел себя на полу кухни в луже остатков виски, вылившихся из бутылки,  валявшейся возле обеденного стола, а я лежал в облитой одежде, со стойким перегаром и головной болью, рядом — загаженная раковина и столешница, измазанная кровью. На  ладони — порез от стакана, разбитые ошметки которого валялись повсюду. Руку саднило и я сел, потирая лоб и глаза. Щетина и неопрятные, залипшие волосы вперемешку с ошметками рвоты на майке и липкими пятнами алкоголя на штанах — выгляжу так же, как себя и чувствую. Через кухонное окно пробивался бледный свет солнца, на улице распогодилось и по синему небу пробегало только два маленьких облака. Слышны отдаленные разговоры, а я обвожу взглядом коридор, погруженный в тишину с золотыми полосами света. В комнате — заляпанный ковер и пивная вонь, телевизор бухтит утренней программой, и все выглядит спокойным и погруженным в ленивую дремоту. Спина задеревенела и каждое движение отдавалось ноющей болью в лопатках и шее, тяжесть в висках и першение в горле навязчиво мешалось, поэтому я, кряхтя как старый, кашляющий двигатель, поднялся на ноги и налил себе воды, которую выпил в два стакана залпом и обмыл лицо, сухое и шершавое, покрытое заломами. Мои щеки туго натягиваются от отеков, готовые лопнуть под ладонями, пока  ледяной водой я пытаюсь оттереть от себя дурное самочувствие и налипшие остатки рвоты со следами попойки, и, переведя дух, вяло бреду в сторону ванной, а телевизор вдогонку бубнит мне что-то рекламой каких-то таблеток от изжоги. Обтирая голову полотенцем, я возвращаюсь на кухню и плескаю в стакан немного виски, успеваю пригубить лишь один глоток, когда из коридора доносится стук по косяку входной двери. Так и застыв со стаканом возле губ, я судорожно вдыхаю воздух с таким усилием, что мои ноздри склеиваются, а на шеи вздуваются вены и жгуты мышц прорезаются под кожей. Я скашиваю глаза в сторону парадной, застывшей в безмолвии, с кружащимися пылинками в свете золотистых полос, льющихся из промежутков жалюзи. Волна холодного пота моментально накрыла меня, подмышки взмокли и зябкий холод пробежал по спине, ощетиниваясь на коже мурашками, поднимая дыбом волосы на всем теле. Я чувствую, как переливается виски из моих дрожащих рук на пальцы и капает на свежие джинсы. Где-то в голенях начинается мелкая, надоедливая дрожь, покалывая и скручивая их в судороге, как пересохшие, крошащиеся от времени шланги. В ребрах опасливо появляется резь, от которой перехватывает дыхание, а меня начинает придавливать к низу, отчего моя спина медленно сворачивается в параболу, а стакан трясется так, что половина виски разлилось темными пятнами на моих полусогнутых коленях. Я скорее угадываю сквозь урчание собственных кишек и биение сердца, стоящих гулом у меня в заложенных ушах, что стучат по стеклу парадной двери, прямо за подрагивающими жалюзи, скрывающими улицу. Я медленно опускаю стакан на пол, неуклюже задеваю его носком и алкоголь растекается лужей, просачиваясь через доски куда-то к фундаменту, пока я, согнувшись крюком, хватаясь за ребра в которых резко стреляет от каждого вздоха, крадусь к прихожей, оставляя за собой липкие алкогольные следы. Кто-то настойчиво барабанит в дверь и я чувствую, как у меня сводит кишечник и начинает болеть где-то под пупком. Я замираю перед входной дверью и смотрю на то, как мечется какая-то тень в просветах жалюзи, а меня начинает нервно перетряхивать до того внушительно, что слышу, как стучат зубы друг о друга. Скрючившись в дугу, я стою на пороге и дрожу, пытаясь дышать, как говорят врачи, глубоко и медленно, но вместо этого захожусь в кашле и мои зрачки расширяются, а сердце словно падает куда-то вниз. Меня начинает тошнить, нестерпимо мутить так, что в горле появляется жжение, а во рту отвратительный привкус горечи. Перед глазами кружат мушки и красный туман  застилает зрение, я чувствую, что у меня сейчас перегреется мозг и сварится в кашу. Сквозь писк и оглушительное биение крови в ушах, я судорожно пытаюсь прислушаться к звукам за дверью, к замершим шагам, к затишью от которого у меня куда-то провалились внутренности и похолодел живот, разливаясь стужей по всему туловищу и кишкам. Я чувствовал, как сейчас у меня подкосятся ног и пока я держался на своих двоих, я нерешительно протянул колотящуюся крупной дрожью руку к жалюзи, и замер, обрываемый тремя перестуками в стекло. Мой рот открывается в немом крике, мне кажется, еще один раз и я начну орать, чтобы каждый сосед услышал мой истошный вопль и помог не умереть на полу собственной прихожей, на подстилке для обуви, не позволил вырезать мою печень и отрезать сосуды от сердца, вспороть мне брюхо, как индейке, выпотрошив и оставив моим потроха на съедение мухам у входной двери. Я отчетливо вижу перед собой, как сейчас отворится дверь, скрипнув петлями, и у меня помутится в глазах, а в горле лопнут натянутые струной жгуты сухожилий, мой рот, который я продолжаю держать открытым, зальется пузырящейся кровью, а крик захлебнется внутри перерезанной глотки. Я конвульсивно вздрагиваю, скорее уже в каком-то припадке, и отшатываюсь вглубь дома, врезаюсь в столб перил лестницы, уводящей на второй этаж, когда за дверью слышится приятный, знакомый голос, который говорит: — Тед, ты дома? Повторный стук в дверь, но теперь я стою в скрюченной позе сгнившего дерева с мокрыми пятнами на джинсах, выкаченными глазами и широко раскрытым перекошенным ртом, абсолютно нелепый, похожий на допившегося до чертиков алкоголика в загаженном доме перед Мери которая барабанит по стеклу и повторяет: — Тед? Ты там? Я пытаюсь пошевелиться, застыв, как истукан, у лестницы, впившись в деревянный столб до побелевших костяшек. В боку стреляет при каждом движении и я, морщась от навязчивой боли, нервозным, раздраженным жестом взлохмачиваю волосы, с тяжелым, прерывистым, как будто свистящим, вздохом протираю лицо и подхожу к двери. Сквозь щели я вижу черные волосы и пепельно-малиновые губы, нервно поджатые и с ямкой на помаде от зубов, они плотно сжаты до тех пор, пока по стеклу пробегает неровный стук под ее барабанящим кулаком, но рот приоткрывается, готовый снов взволнованно произнести: « Тед?», и я открываю дверь раньше, чем она успевает издать хоть звук. Она удивленно смотрит мне в лицо, бледная, с выемкой на помаде, ее розовые серьги покачиваются в ушах, а подбородок дрожит. Она учащенно дышит, зависнув на моем осунувшемся лице, но все же произносит: — Можно войти? Я отступаю внутрь, пропуская Мери в прихожу, а она, перешагивая через порог, оглядывается вокруг себя и снова следит за мной, пока я прикрываю дверь, предварительно бросив взгляд на закрытую калитку пустого парка и покачивающиеся в солнечных лучах ветви кустов у изгороди, еще сохранившие свои красные листья, а после плотно закрываю дрожащими руками на все замки. Она молчит, а я не прерываю тишину, мне кажется я выгляжу идиотом, которого сразила горячка и сейчас она узнает о моем неврозе, соберет свои вещи и уберется подальше из этого город, снимет какое-нибудь жилье в приличном домишке и заведет молоденького бойфренда. Она хочет выбраться из этой дыры так же, как моя жена, выбравшая Флойда, который увез ее в чертов Бостон и теперь развлекается с ней в постели и поедает салатики с омарами, жена, которая когда-то говорила мне «Я влюблена в тебя, Тед...» Мери серьезно всматривается в мое лицо, а я встречаюсь с ней глазами, ожидая ее решения. — Может, присядем? — говорит она и направляется в комнату из которой бубнит телевизор. Не оборачиваясь, проходя в задохнувшуюся в пыли и перегаре комнату, Мери говорит: — Ты не заболел? Пока я колотила в дверь, мне показалось, я слышала кашель… Ты простудился? Невинная Мери, которая задает вежливые вопросы, глядя на разбросанные пивные жестянки, пропитавшие въедливой вонью тяжелый, лохматый ворс ковра. Она задевает одну носком ботинок, покачивая ее. Остатки пива вылезают наружу пузырящейся белой пеной. Я молчу, рассматривая шею, где угольные волосы бежали вверх, собранные на затылке в высокий хвост, когда же она обводит взглядом всю комнату и поворачивается ко мне, я невнятно, лениво покачиваю головой, выдавливая хриплое «Нет», и прокашливаюсь, постукивая себя по груди. Она переплетает руки под грудью и отправляется на кухню. Достает стакан из шкафчика, пока я наблюдаю за ее движениями, сгорбившись и сунув руки в карманы брюк. Она быстро бросает взгляд в сторону валяющейся квадратной бутылки виски, смахивает стеклянную крошку со столешницы тряпкой в раковину и наливает полный стакан холодной воды, возвращается ко мне и протягивает его. Я беру его из рук и прикладываюсь, присасываясь жадно к воде, смачивая пересохшее и саднящее горло, а она неотрывно следит за мной. — Ты пил, Тед? — спрашивает она, очевидно зная ответ, — Много же ты оприходовал, — говорит она, пиная банку пива под стол. Брызги прыснули на ножки стола. Я не отвечаю, только сжимаю стакан так, что в руках появляется нервная дрожь, и, не желая показаться законченным алкоголиком, порывисто ставлю его на комод, стоящей у стены. — Ты обижен на меня? — спрашивает Мери. Она выглядит совершенно невинной, почти школьницей, с дрожащим подбородком, который старается скрыть, покусывая нижнюю губу, отчего на передних зубах остается малиновая кайма, как на старых кофейных чашках. Она держится за подолы коротенькой кожаной куртки, которая заканчивается ровно на талии, откровенно предоставляя взгляду широкие, женские бедра, обтянутые в тонкие джинсы, подчеркивающие ее тело и швы нижнего белья. Я невольно соскальзываю по ее глухому свитеру, скромно прикрывающему тело, прямо на обтянутый лобок. — Нет, — я пожимаю плечами, напуская на себя безразличный вид, словно меня совершенно не беспокоит возможность Мери убежать из этого дрянного городишки, вслед за всеми теми, кто не хочет провести свою жизнь в тени гниющего парка, затхлого кладбища у лесного массива и отсыревших домишках, годящихся под снос. — Ты обижен, — говорит Мери, неожиданно прильнув ко мне и обвив руками за талию. От нее пахнет теплыми и сладкими абрикосами и засахаренными сливами, ее горячее тело согревает застывшие внутренности у меня в животе, мои кишки начали оттаивать и жар разлился по телу. Я отстраняюсь от нее, невольно ощущая досаду, когда ее полная грудь, прижатая ко мне, отодвигается. — Ты уволилась? — спрашиваю я, усаживаясь на диван и уставившись прямо в туповатую, морщинистую рожу телеведущего, упрямо продающего газонокосилку. — Нет, я взяла отпуск за свой счет, — отвечает Мери, оставшись стоять на месте, и ее бедра покачиваются, потому что она перекатывается с носка на пятки, — Я была с матерью все это время, не могла зайти к тебе раньше, — говорит она, не решаясь сесть рядом, пока я смотрю, как лезвия срезают зеленые стебельки молоденькой, едва прорезавшейся травы и отставляют черный плешивый газон.