Ради тебя я стал садистом!

— Ещё!.. Ещё!.. — с хрипами в голосе просит Тилль, хоть и знает, что я не намерен останавливаться, что я всего лишь наслаждаюсь им, замирая в ожидании его реакций. Удар. И Линдеманн кричит. Как прекрасен его крик! Он лучшая музыка для меня! Ему нравится приглушённая боль, поэтому он выбрал кожаную плеть. А мне нравятся его стоны и крики, которыми он ловко скрывает свои истинные ощущения, поэтому я каждый раз ударяю с разной силой. Хотя, я не знаю, насколько сильно иногда могу ударить. Интересно, Тиллю в самом деле нравится это? Очередной удар. Он получился неуклюжим, и твёрдый плети конец сильно ударил вокалиста по спине. Глухо, почти беззвучно. Он закашлялся, но промолчал. Мне кажется, я перестарался. Я поворачиваю Линдеманна к себе лицом. В его глазах стоят слёзы, готовые прямо сейчас покатиться по щекам, а в уголках губ выступила кровь. Чёрт, что я наделал? — Что с тобой, Рихард? — спросил Тилль, видя моё беспокойство. – Продолжай, не останавливайся. Чем больше боли и крови, тем лучше. — он потянулся к моему лицу и, поцеловав меня, оставил на губах кровавый след. — Уверен, что хочешь продолжить? — неуверенно спросил я, убирая с лица чёлку. Мужчина молча кивнул, держа на губах лёгкую полуулыбку, затем снова повернулся ко мне спиной, опираясь слегка посиневшими руками на ледяную стену, и выгнулся, подставляя себя под новый удар. Если честно, я раздражён. Хочешь крови? Пожалуйста. Я беру вторую плеть. Тонкую, обтянутую кожей только на рукояти. Боль будет ужасной, жгучей. Но Линдеманн сам на это напросился. Наношу два удара крест на крест. Сильно, гневно, резко и быстро. Он прогнулся сильнее. Тилль попытался задержать дыхание, поэтому из горла донёсся прерывистый громкий выдох, а после вскрик, который он оборвал спустя мгновение. Вместо криков он скребёт ногтями по стене, ломая некоторые из них. Я надеялся, что Линдеманн хотя бы повернётся и, возмущённо посмотрев на меня, скажет что-то. Но он молчал... Ожесточённо наношу заключительный удар, он пришёлся на лопатку, и, бросив плеть в угол со своими вещами, ухожу туда под звук заглушённого в ладонь крика Тилля. Начинаю собираться. Быстро, даже не смотря в его сторону. Но слышу, как он громко дышит через рот, изредка постанывая от боли. Несколько шагов. — Не уходи. — он кладёт ладонь на моё плечо. — Не желаю оставаться! — я скинул твою руку. – Ты бесчувственный! Я хотел, чтобы тебе было хорошо. Со мной. Я никогда не любил причинять боль людям, но ради тебя я стал садистом! Раньше ты стонал от боли, изгибался от прикосновений, останавливал меня, когда я входил во вкус! А что сейчас? Ты терпишь всё, что бы я с тобой не делал, даже несмотря на свои ощущения! — я повернулся к мужчине лицом. – Это ужасно. Ты ужасен. Ты словно предаёшь себя! Я срываюсь на крик. Я слишком возмущён. Поспешно забираю рубашку, сумку, поднимаю обе плети и кладу их в футляр. Мне нужно уйти как можно быстрее, поэтому я решаю одеться по пути. Тилль что-то говорит, но я не слушаю. Осознавая, что и так сказал что-то лишнее, я практически выбегаю на улицу. Вечерние рыжие лучи закатного солнца окрашивают всё в оранжевые и красные оттенки. Я резко вдыхаю воздух. Поначалу сладкий и чистый, но потом он стал чуть более горьким. Это всё табачный дым. Я повернул голову в сторону источника дыма. Свесившись по грудь из окна, мне приветливо махала курящая женщина, но потом фальшивая улыбка исчезла с её лица. Тилль, чуть выбежав вперёд и только после этого заметив меня, кинулся ко мне. Я успел разглядеть все те детали, которые присутствовали в его незабываемом прекрасном образе. Темные волосы, влажные от сырости в подвале, прилипли местами к его лицу. В уголках губ запеклась кровь, окрасив их в тёмный бурый цвет. На спине три глубоких пореза, сочащиеся кровью, остальные десятки просто покрасневшие и опухшие. По всему телу виднеются синяки – последствие использования мной новой плети, с которой я ещё не умею обращаться. Линдеманн взял мою руку в свои большие ладони. На запястьях не снятые вовремя льняные верёвки, местами изрядно пропитавшиеся кровью. — Прости меня, я не знал… Я думал, ты делаешь это потому, что мы друзья и тебе просто не сложно заниматься со мной такими вещами… Пожалуйста, Рихард… Я не знал, что ты чувствуешь что-то ещё… — почти шептал Тилль, упав на колени и сжимая мою ладонь, боясь отпустить её, а вместе с ней – меня. — Тогда почему ты обнимал меня, целовал?!... Какого чёрта, а?! — я рассержено вырываю свою руку их твоих сильных пальцев. — Понимаешь, дело в том, что важным элементом получения удовольствия от чувства боли является нежность. После удара важно почувствовать чью-то защиту… — Я понял. Ты просто пользовался мной. Я намерен уйти. Начинаю обходить его, но он останавливает меня и, опустив голову кладёт сжатые кулаки мне на грудь. — Я выразился неверно. Ты не так понял. Я люблю тебя. Давно люблю. Может, я и парень, но это не помешало мне любить тебя... Мужчина встаёт на ноги и наклоняется ко мне. Спустя мгновение мы сливаемся в аккуратном и нежном поцелуе. Я уже всё простил ему, хоть почти ничего и не понял. Например, для меня до сих пор остаётся загадкой, почему он терпел. Он ведь мог остановить меня, но этого не сделал. Когда у Тилля стали исчезать эмоции, мне было неприятно… Но я предпочту забыть об этих мелочах, и никогда ему этого не припомню. Мы возвращаемся в дом, крепко держась за руки. Нам всё равно, что изо рта той самой женщины всё-таки выпадает сигарета, а она сама долго глазеет нам вслед. Нам всё равно, что люди, привлечённые нашими признаниями, смотрят в дверные глазки и наблюдают за нашей довольно странной парочкой. И, конечно, нам всё равно, что ещё недавно мы могли распрощаться друг с другом, возможно, даже навсегда, потому что теперь мы вместе, и ничто не сможет нас разлучить.