я не вас выдумал.

очередной полдень, проведённый в пыльном кабинете. николай всеволодович давно сюда никого не пускает – отшельнечество овладело им, а возразить никто и не осмеливается; страх нового припадка молодого ставрогина овладел всеми в скворешниках. кроме, пожалуй, одного человека... до ушей доносится до тошноты знакомое цоконье каблучков. цок-цок-цок. цок-цок-цок. быстрая походка явно слышится в этих цоканьях. сомнений не остаётся – верховенский опять посетил поместье с уже ясной целью – повидать николая всеволодовича. по какой причине на этот раз – черт его знает. даже не бог. потому что, по уважаемому мнению самого петра степановича, бога нет, а если и есть, то это никто иной, как николай всеволодович, а сам николай всеволодович понятия не имел, что революционер забыл в поместье, а в частности у него в кабинете, на этот раз. и правда, дверь вскоре распахивается, а на пороге стоит он... бес, в обличии шута; тот, кто смог полюбить изменника, лжеца, романтика с прогнившей душой и чёрным, как и волосы, сердцем. он стоит в дверях и приторно улыбается, держа в руках шляпу-котелок. —чтож вы, николай всеволодович, и войти меня не пригласите? – шутливо спрашивает он, проходя в кабинет и закрывая дверь. —что вас привело на этот раз, верховенский? – спокойный, отстраненно-холодный голос ставрогина доносится до ушей революционера, а взгляд голубых глаз будто обжигает. —не гневайтесь, не гневайтесь. я по делу пришёл, – смеётся он, садясь прямо напротив ставрогина. —чтож за дело? опять про революцию свою разговаривать пришли, а, верховенский? – будто бы издевательски спрашивет николай, соединяя кончики пальцев и внимательно изучая взглядом гостя. он будто бы осунулся за те несчастные часы, пока они не виделись. петр степанович казался потрепаным, будто бы спал всю ночь в этой же одежде, иль шлялся где... но это, собственно, не важно. по крайней мере для николая. —ба! а я что, только про революцию и могу разговаривать по-вашему, николай всеволодович? – наигранно-обиженным тоном спрашивает революционер, тут же заливаясь смехом. —обычно вы приходите и заводите разговоры только о ней, – на лице ставрогина не мелькнуло ни тени улыбки. —кхм. нет, на этот раз не революция. нечто другое, более ва, – не успевает договорить он, как раздраженный голос перебивает его. —так зачем же, а, верховенский? опять будете восхволять меня, да руки целовать? если так, то можете уходить. сегодня я этого слушать не намерен, – будто бы на одном дыхании говорит он, скрещивая руки уже на груди. слова ставрогина будто обжигают. верховенский бегает взглядом по такому спокойному лицу, пытаясь увидеть хотя бы тень улыбки или шутки, но ни не что такое даже намёка нет. нервно сглотнув, пьер продолжает уже без тени былого веселья. —нет, николай всеволодович. совсем не для этого, – и он замолкает. —а для чего же? не революция, не восхволение меня, так что же вы выдумали? – интересуется ставрогин, вскидывая брови. такая резкая серьёзность действительно заинтересовала его. —я хотел сказать, что... что понял, что вы не мой идол и никогда им не являлись, – неуверенно начинает он. —я вас не выдумывал, вы мне не надобны, вы не идеал и не красавец, ставрогин, – заканчивает он, поднимая голову. николая будто кипятком обдало. он сидел и смотрел на верховенского так, будто тот сказал, что... да это даже сравнению не подлежит! —что? – только и может проговорить ставрогин, смотря на революционера. —вы все прекрасно слышали, ставрогин! – восклицает он, вновь натягивая приторную ухмылочку. —а сейчас я пойду. не волнуйтесь, более я вас не побеспокою, – улыбается он и встаёт, молча уходя и оставляя николая всеволодовича сидеть в недоумении и шоке.