Извинись

Oh, I envy you the most What you must be feeling. Oh, I envy you the most This must be me dreaming. Oh, I envy you the most Once you stop breathing.

Удар по стеклу. Обезумевшая пичуга разбилась о него, оставив пыльный отпечаток. Шум цикад за окошком рассекал одинокую тишину, их трепет вселял необъяснимую тревогу в сердце. Пора перестать думать об этой чуши, Корекиё. Хватит дрожать, разве этому я тебя учила? Ну же, подними глаза, Корекиё. Корекиё? — Ке-ке-ке, недостаточно просто слушать, глупый Корекиё, — её смех напоминает кашель, что иронично. Быть может, это сказались неизменные болезни и госпитализация. Сама по себе фраза была абсолютно шуточной, но из её уст она звучала, как угроза. Её тёмно-красный бархатный халат стелился до самого пола, закрывая ноги. Так и не скажешь, есть ли под ним другая одежда. — Головные уборы снимают в помещении, дорогой. — Тяжёлая подошва на скорости летит ему в лицо, Шингуджи едва успевает подставить руки, чтобы избежать удара. Он с трудом сдерживает её ногу над собой, в сантиметре от до смерти напуганных водянистых глаз; руки содрогаются от перенапряжения. Фуражка одиноко валяется на полу, впитывая влажную пыль. — Разве я не прекрасно выгляжу, Корекиё? Он отвлёкся. Отвлёкся на её обвинение, ослабил хватку и тут же поплатился за это, зычно взвизгнув. Горячая жидкость сочится вниз по подбородку, капая на тёплый свитер, подаренный ему на Рождество (как приятно было узнать, что сестра кропотливо вязала его специально для Киё). Тракторная подошва проехалась по его лицу, разбив нос и знатно ушибив челюсть. Забинтованные пальцы прикрывают кровоточащее повреждение, он защищается, как может, как ему позволяют обстоятельства. Руки напряжены до боли, уставшие мышцы "плачут", умывая кожу солёным потом. Воспользовавшись беспомощностью Шингуджи, она бьёт его широким каблуком в живот. Желание отыграться на брате за всё на свете с каждой секундой вскипало внутри неё с новой силой. Это он виноват. Он виноват во всём. В бардаке в шкафу, в её нескончаемых болезнях, в том, что у неё никогда не было друзей, в том, что её отстранили от конкурса талантов во втором классе. Она заслуживала первого места, так почему этот кусок дерьма опять всё испортил? Почему он всегда лучше? Почему не она? Это он бездарность это он это всё он умри урод криворукий идиот умри уродливый щенок. Почему так сложно просто умереть? Просто не доставлять проблем. Она заслуживала стать успешной. Стать лучшей в своём деле. Путешествовать по миру, изучать людскую культуру.. заслуживала всей той роскоши, которой была несправедливо лишена. Какого чёрта? Кто посмел отнять у неё возможность жить? Жить, а не существовать. Длинные ноги сгибаются в коленях, он пытается укрыться, как может. — Убери ноги... — тяжесть обрушилась на колено, содрав с него верхний слой кожи сквозь затёртую брючную ткань. Свежие раны невыносимо гудели, отдаваясь немой агонией в голове. — Ты оглох? Я же попросила... Он беспомощно дрожит, вжимаясь в стену и всхлипывая, подобно мокрому щенку, оказавшемуся на улице по вине чьей-то бесчеловечности. Киё нехотя опускает непослушные колени, вновь подставляясь под удар. Длинные волосы облепили взмокшее лицо. Шингуджи не знает, сколько всё это будет продолжаться, но уверен, что сестра не успокоится, пока он не начнёт истекать кровью. И от этого подкатывает страх за свою жизнь. Страх, что в приступе всеобъемлющей ненависти она в самом деле убьёт Корекиё. Киё много раз видел это в своих снах. Как сестра с невменяемым оскалом смотрит на него, смотрит свысока, вопреки их разнице в росте, и как бешенство скользит в её суженных до размеров точки зрачках. «В какой-то мере ты оправдал своё существование, Шин-чан.» — она бесстрастно вцепляется в его шею. — «Поэтому я подарю тебе быструю смерть.» — девушка дёргает его горло и глотка Киё расползается на две части, заливая кровью всё вокруг. Последнее, что он видит, это гадко пахнущая жёлтая пена изо рта сестры, и брызги его собственной крови на её демоническом лице. Каждый раз, засыпая, он дрожал от страха. Он боялся не уснуть, он боялся, что не проснётся. Либо, что не проснётся его сестра, чаще всего засыпающая в госпитале, вдали от брата. Шингуджи не слышал её дыхания, не чувствовал рядом её тепла, и каждую ночь лицом к лицу сталкивался с новыми кошмарами, где она раз за разом разрывает ему горло, распиливает туловище, вспарывает живот. Неизменным оставалось лишь одно: безумное лицо и воспалённые глаза, в которых сквозит слепая жажда убивать. Сестра всегда имела страсть к кровопусканию, и даже в её снах ни одно событие не обходилось без крови, хоть она и врала каждый раз, заявляя, что ей просто приснился кошмар, где она провалилась под лёд. Ей тоже снилось, как она убивает брата. Хватает его лицо, с неуместно милосердной улыбкой глядя на него, а затем вонзает острые ногти в заплаканные глаза, выдавливая глазные яблоки. Несчастный Корёкие вопит до треска в ушах, отчаянно пытаясь выбраться; он корчится в немыслимых страданиях, не в силах даже заплакать. Парень извивается, как червь, разрубленный пополам, бешено царапает её и выворачивается, издавая неистовый рёв. «Дрянь... Уйди, уйди от меня! Ты должна умереть! Сдохни, сдохни, сдохни! Зачем ты вообще родилась?! Ты — обуза! Больная, больная! Я тебя ненавижу! Умри-и!» — остервенело визжит он, и в его глотке клокочет недоброзначное бульканье. Кровь хлещет наружу изо рта, а сестра душит его, сжимая шею посильнее. Наконец брат падает, сначала хватается за горло, а потом силится закрыть изуродованное лицо руками, неестественно дёргаясь и горестно вереща, как подстреленная птица. Сестра смотрит на него опустевшими глазами, неспособная выдавить ни звука, а бедный Корекиё всё никак не может умереть, захлёбываясь собственной кровью и причудливо дрыгаясь в расщепляющем вопле агонии. Его дыхание — мучительный хрип, эти трагичные всхлипы невозможно слушать. Тогда она брезгливо отпинывает его дрожащую тушу прочь, и едва функционирующее тело сваливается в возникшую из ниоткуда пропасть, с характерным хлюпаньем разбиваясь на самом дне. Он смирился со своей ролью груши для битья. Он сломан. Ему нечего терять. Будет хуже, если он откажется подчиниться сестре. Проще сдаться. — Почему ты такой бесчувственный? — каблук прилетает в область печени, оставляя под одеждой след. — Видеть тебя не могу. — Не надо, пожалуйста.. прости меня, прошу!.. Я же знаю, ты не такая, се- — О, нет, — пинок. — Я именно такая, Шин-чан. Я столь же безжалостна, как и была. И ты, милый, сильно расстроишься, когда в этом убедишься. — Я сделаю, что угодно! Не надо, прошу тебя! В умоляющем вопле он с ужасом узнаёт свой собственный голос. Она убила его. Стёрла его личность, переиначив смысл жизни. Исковеркала его полностью, перешив, как игрушку, под свои требования. Сестра не врёт. Ничто не сможет вживить в её сгнившее сердце хоть толику сострадания. Душа её мертва и воскрешению не подлежит. Поэтому она просто попытается удалить всё живое вокруг себя. Смести остатки человечности в мусорный мешок. Украсть и его душу. Приподнести её в жертву своему неизлечимому горю, своему украденному счастью, своим несбыточным грёзам. Носок ботинка врезается в солнечное сплетение, запинывая Корекиё ближе к старой тяжёлой тумбе, затрясшейся от неожиданного толчка. — Извинись. Сердце. — Прошу прощения!.. Снова в лицо. Разбитая губа несносно ноет, во рту расползается вкус железа. — Извинись. Точно под рёбра, в хрящи. — Извини, извини меня! Не надо! — он надрывисто кричит, срывая и без того осипший голос. — Извинись. Страдает нижняя треть живота. — Пожалуйста! Пожалуйста, прости меня! — речь сбивается от перенапряжения голосовых связок. Своими воплями он мог бы при желании оглушить кого угодно, но только не сестру — она будто не слышала его судорожных выкриков. Она не слушала. Отвращение кипело в её морде, каплями пота скатывалось по лбу. Правая ключица. Шингуджи охватывает страх, что хрупкая кость не выдержит ещё одного такого удара и треснет под натиском её увесистой обуви. — Это ты меня довёл! Она целится в пах. Нога соскальзывает, но боль всё равно успевает задеть чувствительную зону. Киё рефлекторно заслоняет ушибленную область, жалобно скуля. — Кг-х-х.. прости, прости меня, пожалуйста, прости.. прошу тебя, не надо.. прекрати, — заикается он. Ещё один удар в сердце. — Перестань хрипеть. Подошва ударяется о бедро. — Хватит ныть, это всё твоя вина. Стучит по той же точке, агрессивно шипя. — Прости.. умоляю тебя... Хватит! — Киё надрывается пуще прежнего, лёгкие готовы лопнуть, сжимаясь от сухого жара. Промах. Нога бьётся о стену, сотрясая, кажется, всю комнату разом, включая еле живого Корекиё. Одной ногой он уже наступал на границу мира иного. Ботинок пролетел в паре сантиметров от головы. Солёные слёзы Шингуджи смешиваются с его тягучей кровью. — Если бы только не ты... Меткий удар в грудь. Киё слабо отшатнулся, снова врезавшись в тумбочку. С ветхой конструкции слетает кружка, из которой часто пила его сестра. Его кружка, удобно прикарманенная девушкой. Кружка Корекиё, наполненная несколько минут назад кипящим чаем. Вещица с треском разбивается о доски, а горячая жидкость брызжет на Шингуджи, вырисовывая на его коже багряные крапины. На него попало немного чая, но и этого хватило, чтобы оставить пятна на одежде. Надо бы быстрее вытереть этот бардак.. ветхие доски на полу могут вздуться, если вовремя не убрать влагу. Киё подавляет вскрик, выдавая жалобное пищание выпавшего из гнезда желторотого птенчика. О, это доставляло особенное удовольствие «Шингуджи старшей», она с новым рвением принялась пинать, рвать, бить, толкать, в то время как бедолага панически дёргался, пытаясь стряхнуть капли, словно выкованные из отборной стали. Раскалённые тяжёлые капли, разъедающие кожу. Быть может, это ртуть? Проблема вовсе не в чае. Проблема в том, как Киё перепугался. Сердце колотилось так, будто он сдавал челночный бег, конкурируя с заядлыми атлетами. Звук разбитого стекла нервировал, эхом проносясь в памяти снова и снова. Клыки страха вонзались в хребет, пронизывая ломотой насквозь. — ..ты со своими тупыми нюнями... — Перестань! Сестра, пожалуйста, перестань! Растерзанный пинками Корекиё терпит новый удар, приходящийся на грудную клетку. — ..за что я получила такого безнадёжного брата? Девушка не жалеет сил, маниакально колотя левое лёгкое юноши. Он тяжело хрипит. Задыхается, стараясь выдавить хоть словечко. — Ты опозорил себя своим рождением. Ты украл мою жизнь. Извинись же! Вместо слов Шингуджи только безжизненно кашляет. Вместе со слизью из организма пострадавшего на её ботинках проступают капли крови. Пахнет смертью. Пахнет гнилью. Он открывает было рот, надеясь заговорить, но вместо этого им овладевают новые приступы кровохарканья, когда сестра оставляет очередные насильственные метки на рёбрах. Его страдания её только подначивают. Корекиё много раз подвергался насилию со стороны своей сестры, но ему ещё никогда не приходилось отхаркивать кровь от её ударов. Её рукоприкладство вышло на новый уровень. Страх холодной змеёй пополз по спине Шингуджи, он чувствовал душок гибели где-то совсем рядом. Бежать! Но почему ноги приросли к полу? Смертоносная тревога обернулась вокруг его шеи сизалевой верёвкой. Чем он заслужил это? Хотел бы Киё знать ответ. Ради своей сестры он готов был вытерпеть любые страдания. Но он боялся умереть. Умереть и потерять её навсегда. Сестра была для него всем — домом, светом, смыслом жизни. Он готов был пойти на всё, чтобы заслужить её улыбку. «Почему?» — возникает логичный вопрос. Да потому, что скверная правда, понятная только этому незадавшемуся союзу, состоит в том, что без своей сестры Корекиё просто никто. Его нет. Без неё он лишится рассудка — именно сестра заложила фундамент его личности, вдолбила в голову то, что ей выгодно, умело вшивая в брата свой манипулятивный каркас, затягивая на нём обруч контроля, дугу беспрекословного послушания. Она сделала из него своего покорного раба, свою куклу, своё развлечение, своё хобби, если угодно. Она использовала брата, чтобы заглушить пустоту на душе. Чтобы убедить себя в том, что не одинока. Чтобы создать иллюзию собственной значимости. И ей это удалось. Киё любил её до беспамятства, полностью изолировал себя от других девушек, собственноручно отрезав от себя потенциальных партнёрш. Более того, он был заведомо враждебно настроен к другим людям, как к приятелям. Он воспринимал их лишь как красивый объект для изучения, как пищу для антрополога. Как выставочные экспонаты, созданные только для того, чтобы ими любоваться, но не трогать. Только она могла согреть Корекиё, успокоить, убаюкать, обрадовать. Без неё он не чувствовал себя живым. Он не чувствовал себя. Вот она — сила, если не сказать магия, влияния. В одиночку юноша был полностью беспомощен: Киё нуждался в том, чтобы над ним постоянно кто-то стоял. Чтобы кто-то указывал, как поступить, чтобы кто-то наблюдал, чтобы кто-то контролировал его. Сестра отлично справилась со своей задачей: жить вместо своего брата, и ощутить, освоить благодаря нему всё то, чего ей не дозволила судьба. Она утянула его на дно пропасти вместе с собой. Утопила в болоте. И она не жалела о содеянном. Из размышлений Шингуджи выдернул внезапный рвотный позыв вперемешку с оглушающим болевым уколом. Нос ботинка угодил в кадык. Корекиё свалился набок, содрогаясь снова и снова, рвано вздыхая каждый раз, когда его били по животу или ногам. Боль прокатилась уже по всему его телу, засела в каждой клеточке организма, осела в черепе, трепыхаясь там мерзотной мигренью. Казалось, что внутри, меж костей, заколотились невесть откуда взявшиеся камушки с острыми гранями. Его втаптывали в грязь, смешивали с мусором.. и это делал самый дорогой человек в жизни Киё. Он действительно говорит ей недостаточно комплиментов? Может, она просто разозлилась на первое, что пришло в голову? Или ей и вовсе не нужен повод для издевательств. «Снимала напряжение», «Эмоции накатили», «Я была не в себе», «Потеряла контроль», «Устала», «Не хотела». Похожие друг на друга оправдания. Корекиё слышал каждое десятки раз. Самое смешное в том, что он абсолютно точно осознавал, какой это нелепый обман. Он не верил ни одной её отмазке. Он придумал оправдание сестре самостоятельно. Киё убеждал себя, что причина в нём. Что это он провоцирует каждый конфликт, он неподобающе себя ведёт, лишний раз разжигая гнетущее раздражение между ними. Это он так и просится на удар. На грубость. На издевательство. Корекиё был уверен в собственной никчёмности, он ценил себя лишь за то, что угождал своей сестре. Другой причины любить себя и беречь свою жизнь у него не имелось. — Что с тобой? — Почему... — Шингуджи всё тише и тише бормотал несуразные извинения себе под нос. Он напоминал душевнобольного человека, находящегося на самой страшной стадии бреда из всех возможных. Полученные раны ужасно саднили, казалось, что ему отрывают клочки кожи. — Я не хочу.. прости. Наблюдая такую картину, любой нормальный человек пожелал бы лишиться и глаз, и ушей, к чёрту вырвать волосы на своей же голове, настолько происходящее шокировало. Простименяпожалуйстасестрапростиявиноват. БОГА РАДИ, ИЗВИНИ МЕНЯ НАКОНЕЦ. Последний пинок пришёлся на лёгкое, впрыснув в грудную клетку новую волну жгучей боли. Слёзы затопили всё вокруг, нарисовав во внешних уголках глаз парня маленькие бордовые стрелочки, которые безумно пекло. Киё сам не понимал, почему он плакал. От физической боли, от паники, от страха, от злости, недовольства? От чего? Это не стоит внимания. Так говорила сестра. А подвергать сомнениям её слова — значит признать отсутствие головы на плечах. Ведь только сестра знает, как правильно. Она старше, она опытнее, она мудрее. И плевать, насколько ему больно, насколько трудно перенести очередное кровожадное испытание. Девушка опустилась на колени, приподняв брата из лежачего положения в сидячее. Некоторое время она просто смотрела на его заплаканное лицо, охваченное кошмаром. Шингуджи смотрел в её янтарные очи, как сквозь сон, но не мог ничего разглядеть — слёзы застили глаза, спустив на комнату непроглядный туман. Холодный туман. Как же холодно. Девушка тянется к его лицу, пальцами утирая слёзы Корекиё. — Тише, тише. Успокойся, Киё, — ей противны эти слёзы. Тонкая рука плавно сползает ниже; она собирает немножко ещё жидкой, не запёкшейся крови на пальцы, осторожно вытирая их о внутреннюю сторону халата. Не так уж и заметно. — Слёзы не идут тебе, Корекиё. Это некрасиво. Перестань плакать. Странное волнение заполняет девушку. Она не чувствует к брату ничего. Шингуджи безразличен ей безо всяких сомнений, вот только что-то внутри неё беспомощно сжимается и мечется туда-сюда в поисках защиты, как только его солёные кругляшки-слезинки разбиваются, скатываясь на пол. Пульсирующее нечто между рёбер грозится в крошки их переломать, ударяясь о кости, как цунами о скалы. Закопанная годы назад вина прорывает себе путь наружу, кромсая и без того изувеченное сердце. Бесполезно заставлять её плакать: она выплакала всё, что могла, гораздо раньше, чем завела запретный роман с братом. Подавленная тоска трансформируется в злостный буран, обращая в щепки всё вокруг, но прежде всего саму девушку. Она сбрасывает ненависть на брата, на родителей, на врачей.. ..но если вдруг её схватят и приставят к голове дробовик, спросив, кого девушка на самом деле ненавидит, сестра без сомнений ответит: Себя. Слабую, безвольную себя. Лишённую всего, включая умение заботиться и сострадать. Она врёт о самом важном, раня в уязвимые места, вкалывая в слабые точки дозу чистого напряжения. Она беззастенчиво, нагло обманывает, распевая баллады о том, как брату повезло найти в её сердце отклик на его уродливую влюблённость. А лгущий о таком светлом чувстве, как любовь, не заслуживает даже ненависти. Ей это хорошо известно, и девушка вовсе не ищет себе оправдания. Она просто смирилась с тем, что отправится в ад, как только исчерпает свой запас вдохов. Смирилась с тем, что превратилась в при жизни разлагающееся чудовище. Бледная рука резко смещается на шею, сдавливая её со всей силы. На счастье, девушка была слаба ещё и физически, из-за своих разрушительных болезней. Это было больно. Чертовски больно. Глотая непосильные муки, он попытался что-то промямлить, когда девичьи руки сомкнулись на его шее. Корекиё задыхался в слезах, чувствуя, как всё тело горит. Парня окутал мандраж, его знобило, словно в лихорадке. Казалось, ещё чуть-чуть, и изо рта хлынет горькая пена, похожая на ту, из кошмара. Он почти почувствовал этот смрад. — Ты меня.. убьёшь... — через силу выдавливает он, негнущимися пальцами пытаясь отцепить поехавшую сестру. Грудь Корекиё едва колыхается, дыхание было скорее болезненным, чем затруднённым, пусть это и сходные слова. Холодно, холодно, как же холодно. Её кожа такая холодная. Или, может быть, не только кожа. Она вся холодная, как труп. Как смерть. В животе Корекиё колючим клубком свернулась тошнота. Единственный звук, который он мог себе позволить, это бессвязный хрип. Иногда он набирал побольше кислорода, но тут же начинал неистово кашлять, давясь воздухом и собственными слезами с кровью. Лик Шингуджи из сине-зеленоватого начал постепенно окрашиваться в мертвенно бледный, практически белый цвет. Казалось, что лицо Киё можно оторвать, как маску. Он уже выглядел, как тело в морге. Ещё тёплый труп. — Прости, Корекиё, — она не знает, куда себя деть, закрываясь за дверью бессмысленных извинений. Только так она может проявить свои эмоции, по-другому её не научили. Инстинкт подзуживал Шингуджи пихнуть сестру в живот, оттолкнуть её от себя, пнуть, в конце концов. «Нельзя!» — вовремя одёргивает себя парень, понимая, что не посмеет после этого притронуться к сестре. Притронуться? Да что уж там, хотя бы приблизиться к ней. Он не сможет без стыда поднять взгляд на своё отражение. На её солнечные прикосновения нельзя будет и рассчитывать. Безжизненный стон сваливается с уст, зрачки уплыли куда-то за горизонт. На дне невидящего взгляда бултыхается бескрайняя пустота. — Иди сюда, мой милый Корекиё, — она отпускает шею Шингуджи и медленно сокращает дистанцию меж их лицами, оставляя на лбу Киё сухой след от красной помады. — Ты не будешь злиться на меня? Корекиё будто наглотался швейных иголок и запил их уксусом. Внутри него всё жгло и щипало. Шингуджи невыносимо хотелось вскричать из-за распирающей глотку боли. Ослабевшие мышцы зверски ныли, он мечтал зарыться в песок и отогреться там, в тепле. Но по ощущениям незримый песок был только на языке. — Я был.. на волоске от смерти, — прохрипел Киё, не глядя на сестру. — Спасибо, что отпустила. Я.. благодарен тебе, люби- — Нет-нет, пойдём, я помогу тебе обработать травмы, — вдруг настаивает сестра, будто это не она только что едва не прикончила Шингуджи собственноручно. Словно десятки свежих повреждений не имеют к ней никакого отношения. — Мне не больно, — ложь. — Признателен.. за беспокойство... Корекиё натянул уставшую улыбку, и... потерял сознание.

***

Он радовался Рождеству больше всех, ведь сестра приезжала домой, что бывает редко. И он поплатился за свою наивность. Конечно, она позаботилась о нём, любезно промыв раны и прикрыв их бинтами, но грязная непризнанная истина осталась при ней. Она — кровожадный монстр, играющий в «холодно-горячо» с чувствами брата. Однажды она это поймёт. — Прости. Я не должна была... — не глядя шепчет девушка, сжимая руку спящего Шингуджи. Нет нужны прятать глаза, ведь он всё равно не видит, не слышит. — Я умру. За всё, что я сделала с тобой, я умру.

I'm going straight to hell There's nothing that you can do.