Тернистые улицы

"Вы только вдумайтесь сколько в головах, в сознаниях людей всего порочного и грязного, омерзительного и тошнотворного, от одного вида человека, во время мечтательного пребывания в своём ветхом и темном углу мозга, в самом сыром и жалком месте, становится ужасно тяжко. Сколько глупостей может натворить это создание в обществе! Хотя, я ничем не лучше... Но в этом вина закона подлости, все самые блестящие мысли — спортивные автомобили, потому в наших разумах задерживаются лишь порочные медлительные черепахи, приносящие вред только нам, пока мы не воплощаем их в действительность... Но для мыслей верных, извилины нашего мозга магистраль, эти великолепные, светлые и по-настоящему что-то значащие мысли летят по пыльным дорогам, со скоростью света огибая нас, касаясь каждого нерва, будоража до самых глубин сердца, сводя с ума, превращая нас в огненный шар, который пылает надеждой и энтузиазмом. Но это всё исчезает в одно мгновение, ведь скорость мысли не измеряется... Она могущественнее самой Вселенной, выше и громче всего, что есть на Земле и за её пределами, она есть правитель, властитель. И она в наших сознаниях, и мы разворачиваем её с той же радостью, что ребёнок снимает обёртку с конфеты, мы жаждем всемирных, колоссальных знаний, мы почти прикоснулись к пульсирующему очагу, сгустку всего на свете, и вот эта мысль лопается, не давая толком и разглядеть себя. Словно воздушный шарик в руках детишек. И звук её исчезновения так ненавистен нам, что мы злимся, кричим, плачем. Этот звук оглушает, склизкое и противное чувство разрастается в нас, оно ползёт по телу, охватывает своим зноем всю плоть, течёт по венам, "фильтрует" воздух, нами получаемый, выдыхает за нас всю свою мощь, всю свою опасность, заражая правильный и чистый мир..." — Чёрт побери! — взвизгивает Женя, — молоко убежало! И так всегда, сначала от его ухода в себя и свой мир, он лишился работы, теперь он лишился молока и получил ожог... "Ненавижу думать, мыслить, нельзя позволять себе размышлять на подобные пошлости и банальности. Всегда это приходит в самые неподходящие моменты, хотя, для такого все моменты неподходящие. И думать о том, что копание в себе тебе чем-то поможет — пустая трата времени. Ведь строптивая воля, сила нашего "я", этого не даст, она сожжёт эти воспоминания, монологи, рассуждения, как ведьм в Салеме, сожжёт, а ветер реалий унесёт пепел туда, куда ты никогда не сможешь попасть и снова ощупать, почувствовать, узреть свои давние сладостные эмоции, что приходят вместе с этой мыслью и уходят так же вместе с ней. И пока ты ищешь успокоения в подобиях этого роскошного, но молниеносного воспоминания, от тебя убежит, например, молоко... А в нашу историческую эпоху бытовые дела и экономия такого ценного продукта, как молоко, куда важнее, чем думы на темы, давно витающие в сознаниях людей, давно обсуждаемые, поднятые, перефразированные, утрированные, с разных точек зрения рассмотренные. До нас мыслителей было много, да и после нас ничуть не меньше останется.. Так что всё бремя и ответственность за то, чтобы не оборвать нить вечных дискуссий, лучше отдать потомкам.. " Он подтянулся и глянул в окно, день обещает быть скудным, что есть стабильность, когда-то дорого значимая, сейчас же всем доступная. Тучи надвигались с стремительной скоростью, обгоняя лучи солнца, что только-только отбрасывали свет на город. Парень глубоко вдохнул и взял в руки мокрую тряпку, время убирать последствия излишней задумчивости. *** Тихий шум дальней трассы заставил дрогнуть Женю, он очнулся от полуденного сна, привстал и протёр глаза. Пару минут было трудно сориентироваться, комната казалась чужой, незнакомой и очень холодной. Глаза болели при моргании, по рукам бегали мурашки, тело изнывало. Юноша повертел головой туда-сюда, хрустнул пару раз шеей и опустил ноги, отдёрнул босые стопы от ледяного пола и нашарил рукой тапки. Весь свет из окна, гул кипящей жизни, тяжесть предстоящего дня свалились, ударили молнией в Евгения, спросонку тот был оглушен этим шумом и жалобно застонал. Только через пару минут парнишка окончательно пришёл в себя и отдал всю ответственность своего тела на ноги, что с трудом приняли тяжесть. Где-то, сзади колен, жутко заныли мышцы, будто их сжали плоскогубцами, ходьба была невозможна, каждый шаг давался с огромным трудом. Парень собрал волю в кулак и вышел на улицу. Синоптики обещали хорошую погоду, на деле же небо было схоже с простынёй, грязной и старой простынёй. Бесцветное, в тучах. Кажется, что эта пустота вот-вот свалится на город, который в самом своём пике дневной жизнедеятельности, что полна рутины, неотложных дел, просмотра новостей. Мёртвые дни, без тени того, что у нас есть чувства, что мы способны на эмоции. Парень зевнул, посмотрел на время и решил пропустить перекус, надо было спешить. Евгений сел в машину, погладил руль, кожаный, изящный, совершенный. Зоркий взгляд устремился вперёд, на улицу, на дорогу, на стремительно летящих грузовиков, легковушек, нежных дамских машинок, грозных тачек с хмурыми очертаниями, словно они готовы накинуться на всё, что помешает пути, благополучному концу или же великолепному процессу езды в этих гепардах. «Машины позволено называть произведением искусства, ведь это так. От мала до велика, все они без исключений совершены...» Парень слегка улыбнулся этой мысли, теплом разливающейся в черепной коробке, приоткрыл окно и вгляделся в горизонт, стремительно приближающийся, но такой же далёкий от цивилизации. «А это мир за рамками нашего понимания, это мир вне городов. Природа. И как красиво сочетать это непостижимое величие красот Артемиды с касаниями рук, что исполняли указания великих умов, что в повседневной жизни считаются лишь материальной услугой, недвижимостью, деньгами, мусором... Названий так много и все они неправильные, все они удручают и опошляют наше понятие о прекрасном. Разве не поэтична эта стальная махина? Разве нет в ней утончённости, которую нашло человечество в картине Да Винчи «Мона Лиза»? Какие нашёл Левитан в природе?» — за размышлениями и вместе с тем тащетльной слежкой за дорогой, парень приближался к пункту назначения. Женя вышел из машины и огляделся. Тишина гробовая. Город позади, люди позади, все суматохи и проблемы покинули его изнурённое сознание. Уставший и жалеющий о том, что не выпил кофе, парень подошёл к небольшому зданию, где стены посыпались, крыша местами обвалилась, впрочем, как и хозяин этого домишки. Звонок прозвучал громко, распространяясь по всему помещению, отражаясь от углов, от стен и потолков, врезаясь в воздух, этот звук вышел в открытое окно. В ожидании, парнишка огляделся вокруг. Почувствовал то, что есть, то, что окружает. Ветер завывал, как голодный волк, блуждал между деревьями, касаясь верхушек елей, что словно пьяные раскачивались в стороны, громко каркнула ворона, где-то затрещал дятел. Далёкий мир, прекрасный мир... Давно не было столь хорошо и приятно как физически, так и морально. И это ещё не настоящее, ведь реалистичный мир за стенами, за оградами, а это лишь пародия, это лишь шаг, этап на пути к красной зоне, о которой столько легенд, все они ужасающие, отпугивающие, придуманные с целью избавить людей от желания лицезреть что-то помимо ординарных картин своего бытия, разбавить существование. Дверь со скрипом отворилась. *** — Да, Боренька, я знал, что ты придёшь...— проскрипел пожилой мужчина, с трудом опускаясь в кресло-качалку. — Извините, как вы меня назвали? — парнишка издал волнительный смешок, — но я не Борис, — он поправил очки и вгляделся в старика повнимательней, надеясь, что покажется серьёзным и деловым. С минуту тишина царила в комнате. Солнце уже садилось и бросало последние палитры через жалюзи, ярко-красные полосы плясали по стенам и полу, словно вино текло по помещению, по предметам интерьера: стульям, дивану, многочисленным книгам в шкафу. Дом Феодосия, — а именно старика, — единственное место, сохранившее безмолвную красоту того времени. Двери стёрты, скрипучи, с трудом открываются, но это те двери, они пропитаны тем запахом, той смолой, что стекала по стволам этих деревьев; оконные стёкла трещат от малейшего дуновения ветерка, да так громко, что весь дом трясётся от шума, но это те окна, которые открывались в те времена, чтобы пустить сладостный запах весны в душное помещение, чтобы какой-нибудь жучок залетел сюда и, не найдя того, что искал, спешно покидал гостевой домик. Всё было приятно, всё грело, как горячее какао студёным зимним вечером, как компресс, который кладут на грудь, чтобы мокрота вышла. Это самое полезное лекарство, оно спасёт от любой хвори, но почему люди не понимают этого?.. Евгений дрогнул от воспоминаний о тёмных улочках и галдёжи людей, которые, как попугаи, повторяют и повторяют, повторяют и повторяют, а правды в их словах столько же, сколько правды в истории про картину Джованни Браголин "Плачущий мальчик", как в истории о доме Винчестеров. Чем абсурднее слова, тем внимательнее прислушиваются они друг к другу. Главное — звучать убедительно и говорить о всяких ненужных вещах, которые не имеют значения в жизни человека, но если говорить о стоящем, то слушатели лишь презрительно фыркнут, и ты увидишь только их спины... Кашель старика прервал тишину. — Впрочем, неважно... Ты, судя по всему, принёс что-то? — он многозначительно взглянул на юношу, потом на чемодан в его руках, потом обратно. Евгений промолчал. — Хорошо... Выкладывай. Парень автоматически среагировал на приказ и открыл чемодан, оттуда выставил на стол массивную штуковину, пыльное железо отдавало запахом машинного масла и сырости; жёлтые блики солнца ласкали старый прибор, из-за чего он блестел, словно стеклянная люстра, изредка отражая свет, который озарял всю комнату невероятными красками, помещение становилось калейдоскопом: то тут, то там вспыхивали зелёные, красные, синие, фиолетовые огни, догорая и вспыхивая снова, в последний раз; потом комната вновь обретала серый оттенок... Парень стиснул зубы и прищурил глаза. Что-то лохматое цапнуло его за палец, позже он догадался, что засунул руку в волшебный ящик, получив удар током. Пока он проводил расследование своей неожиданной боли, старик бегал по дому, рыская в углах и задевая небольшие паутинки. Что-то громко стукнуло в стену и сотрясло стёкла в оконных рамах. Евгений вздрогнул, будто его облили ледяной водой и, не мешкая, схватился за прибор, пихая его обратно в чемодан. — Слушай, — заговорщически зашептал старик, — ты же знаешь, что теперь оно принадлежит мне? Юноша покосился на дверь и кивнул. — Тогда отдай! — прикрикнул тот. Стуки усиливались, тот там, то тут падала посуда, и трещины разрастались по потолку. Женя глубоко вдохнул: если потратить лишнее время, то можно раз и навсегда покончить со всем тем, чего он так долго добивался, а в таковом случае и с самой жизнью. — Неси сюда свои безделушки, — злобно рявкнул парень. Старик выпучил глаза, да так, что они, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Он замешкался, слова не приходили в голову, кричать было нельзя, надо разрешить спор тихо, без всякого скандала. — Ну, ну... ну зачем тебе-то? ты-то, эээ... — старик крякнул, сплюнул под ноги и тыльной стороной руки вытер пот под седыми волосами. — Да затем, что сейчас придут и отберут у тебя всё твоё богатство, слышишь? Я тут ради тебя стараюсь, рискую, а ты мышление включать не хочешь! — Евгений плевал язвительностью, как гадюка ядом; ему порядком надоело терпеть старческий маразм и сумасброд старика. Тот в свою очередь тяжело дышал, глаза красные, бегают по помещению, по лицу юноши, рассматривая хмурые брови и грубые черты лица, заострившиеся из-за сурового выражения. Еле передвигая ноги, шаркая тапками по полу и часто оглядываясь на парня, Феодосий удалился. Кряхтя и взвизгивая, он притащил массивную сумку, полную до краёв, оставалось лишь гадать, как он только смог застегнуть её. Шум прекратился, в мёртвой тишине можно было услышать дыхание двух человек, стоящих посреди комнаты. "Затишье перед бурей" — мелькнуло в голове Евгения, и он дёрнул старика за рукав. Как старые солдаты, без жестикуляций и слов, они просчитали все действия наперёд и поделились ею, словно ментальная связь, словно ветер за окном, словно сама природа — это связь, это контакт ведут их. Бум. Рычащие чудовища пролетали по ближайшей трассе, звук их мотора отдавался эхом, взбираясь на самую высокую точку сознания, плавя мозги и опустошая всю черепную коробку. Бум. Женя ускорился, крепко сжав в кулаке лямку сумки, парень вздрагивал от малейшего соприкосновения с холодным потоком воздуха с улицы, всё тело потное, уставшее; хотелось свалиться на землю, пусть и придут, пусть мучают и заставляют говорить то, что хотят услышать, пусть, дела до этого уже нет. Бум. Старик громко чихнул, от чего парень вздрогнул, а туман над рассудком рассеялся. Половицы скрипели под ногами, дверь казалась квадратом Малевича, с виду обыкновенная, но таящая в себе манию к свободе и свежесть и... Бум. Сумка уже лежала на плече, на втором судорожно дрыгался и плакал старик, Евгений бежал, мокрые кудри прилипли ко лбу, а темнота сладостно укрывала, лишь физическая ноющая боль и усталость не давала упасть, она толкала дальше и дальше от опасной точки, толкала, словно бурный поток воды вёл его, нёс, пока Женя бежит, спотыкаясь и кашляя. *** Фиолетовые тучи отбросили огромную тень на весь город, тяжёлый воздух никак не давал вдохнуть полной грудью, застучали двери, все здания заполнялись до предела, занавесы и жалюзи хлопали в окнах, не давая кромешной тьме заглянуть в укрытие, улицы внезапно опустели, лишь иногда можно было встретить лежащего человека, который, сгорбившись, харкал сожжёнными кусками тканей лёгких, глаза слезятся и горят, кожа землянисто-жёлтая. Жалкое зрелище, но отвлекаясь на страдальцев, можно самому навлечь на себя такую участь. Женя шёл с чемоданом, бежать сил уже не было. Старика он оставил в ближайшей больнице, нечего ему водиться и тратить время на усопших, которые померли со страху. "Ну и бунтарь, будь он порасторопнее, я б успел до начала, а теперь попробуй, дошлёпай до дому" — в юноше кипела злость, да такая сильная, что зубы стучали от бессилия. Агрессия притупляла желание продолжать и порождала страсть к великому самообману поражения по собственной инициативе. Сирена била по голове, доносясь со всех сторон, кричали вороны, и лишь невозмутимый белый шум неизвестного перекрывал все звуки, он распространялся по всей воздушной атмосфере, опускался и укутывал в свою безмятежность, при этом, прослушав его минуты три, понимаешь, что на самом деле от него бросает в озноб, тело покрывается мурашками, ты затыкаешь уши, но всё равно он остаётся, издаётся из твоего подсознания; ты бьёшься в истерике, пытаясь забыть его, прекратить эту симфонию в своей голове, но не можешь, это неподвластно, как сама Вселенная, как время; люди умирали от него в муках, в рыданиях, они молили о жалости, о сострадании, но кого они молили? Кому возносились все желания, требования, мечты? Мы даже не знаем, что именно управляет шумом, а может он вовсе неуправляем? Может, он живёт сам по себе, чувствует нас и от этого становится только сильнее, вбирая наши самые потаённые мысли в себя, повышает свою мощь, чтобы в следующий раз с новой силой обрушиться на людей-букашек, дабы довести до отчаяния и самоубийства? Женя встряхнул голову и поспешил дальше, заметя открытую дверь подъезда, парень скрылся в здании. Между десятым этажом и входом на чердак он остановился, крепко сжимая сумку. В голове столько неразборчивых мыслей, они путаются друг в друге, переливаются, становятся одним целым и превращаются в прах, давая места новым, ещё более болезненным.. Звук сирены каждым децибелом стрелял в сознание бомбовыми кассетами, уничтожая последние клетки мозга, играя на нейронах, как на струнах. Юноша нахмурился: ещё неизвестно, сколько времени будет продолжаться неугомонная оргия искусственных криков. Женя не слышал собственного сердцебиения, дыхания, все слова, символы, знаки, мелькавшие в голове за занавесой тумана, далёкие, по сути своей, необъятные, но они откуда-то берутся, почему он не может их понять? Почему все буквы слились в тучу, почему он не может достать из неё, выбрать что-то определённое и рассмотреть под вымышленным микроскопом эту крупицу, частицу своего «я»? Ведь она содержит так много, она носит в себе слишком много и это много надо узнать, обязательно узнать... Отчаянное и недоумевающее охватило с ног до головы, Евгений вздрогнул несколько раз подряд и провалился с чуткий, неспокойный, буйный и неясный сон, дремота щекотала кожу лезвием своего ножа, наперекор всему, двигалась к шее, а сирена отдалёнными раскатами, взрывами смеха нападала на парня, окутывала, влезала в сознание, показывая ему картинку за картинкой, как психиатр показывает больному чёрные кляксы с вопросом: «что ты здесь видишь?». Но юноша не мог ответить..