Не чудовище и кот

Ксавьер Торп пахнет скошенной травой, горькими-горькими чернилами и промозглым, пробирающим до костей дождем. Он и не пытается сбить свой запах чем-то дорогим и сладким, только молчит слишком много и улыбки у него покореженные, точно небрежно вырезанные ножичком на застывающем белом гипсе. А еще под глазами — темень, вгрызающаяся в бледную кожу. Торп мог бы сойти за тонкий, эфемерный образ Призрака оперы с его утонченными движениями и неторопливой походкой. С его надломанной грацией, потому что сыночки гениев редко когда бывают счастливы. — Для тебя, Аддамс. — Его тон — отстраненно холодный, точно мурашками, голос вгрузается в кожу. Уставший и тусклый, как утренняя предрассветная туманная морось. Ксавьер говорит это небрежно, раскрывает отчего-то свой блокнот слишком доверительно и в противоречии всему тонкими, чуть дрожащими пальцами достает из белого и податливого то черную угольную бабочку, то букет монохромных роз, то ядовитую, шипящую змею. Аддамс на его фокусы лишь фыркает и пожимает плечами, мол, ну что за мелкое баловство. И думает отстраненно, лишь иногда: рядом ведь сидит Бьянка, почему тогда твой взгляд обращен ко мне? Это не то что ее волнует, так слегка озадачивает. Неужели тот случай с чудесным спасением из гроба так его впечатлил? Но она ведь уже не маленькая девочка. Уэнсдэй умеет не просто кусаться, а отгрызать врагам головы, как тарантул. Острая, угловатая и мрачная, точно вышла с полотна ночи, точно ее внебрачный ребенок. Аддамс могла бы сойти в его коллекции странных грифельных рисунков за свою, правда. Может, поэтому Торп так часто оказывается в раздражающей зоне ее видимости, поэтому смотрит так пристально, изучающе и откровенно. Быть может, Ксавьер Торп считает ее своим сбежавшим рисунком, миражом, внутри которого только горький, пачкающий пальцы уголь. — Ты не можешь хоть немного постараться? — Уэнсдэй тихо шипит на лабораторной, чуть склоняя нетерпеливо набок голову, когда замечает, что Торп опять забывается, как его глаза растворяются в зелени за стеклянными арочными окнами. — Извини, я просто думал, что ты из той самой партии девушек: «разойдитесь, я все сделаю сама». Ксавьер лениво переводит на нее взгляд, неловко засовывая длинные, нескладные руки в карманы форменных брюк. Улыбается криво, точно достает эту улыбку из закромов своего устало бьющегося сердца. — Будь моя воля, я сейчас бы выкапывала труп, а не пыталась быть с тобой дружелюбной и делить лабораторную по хищным растениям. — Постой, постой, ты только что сказала «дружелюбной»? Или мне это почудилось? Странное дело, взгляд Ксавьера на мгновение вспыхивает теплым, разливается по темной радужке искорками, точно звездная пыльца. Его глаза большие и грустные обычно, как у побитой собаки, как человека, который слишком остро чувствует реальность, не пытаясь надеть хитиновый колючий защитный покров. Но сейчас в них — тепло. И Уэнсдэй совсем не знает, что делать с таким Торпом. — Определенно, почудилось. Дистанцироваться от таких людей — просто, от изгоев — вдвойне. Два шага в сторону, напряженная поза, точно у хищницы перед прыжком на жертву. Уэнсдэй не улыбается, смотрит на него темным и мутным, засасывающим в свою холодную глубину. Так правильнее и проще, потому что Уэнсдэй — не коробка с сюрпризами и ожиданием праздника, она девочка, вылепленная из чужих кошмаров и тьмы. По своему существу такие как она не могут приносить радость. У тебя что-то с головой, Торп, сходи на обследование или к психотерапевту. Искренне советует Уэнсдэй ее холодный расчетливый разум, когда она невольно смотрит на чуть ссутуленного высокого Ксавьера, заламывающего пальцы. Там внутри нее тексты в переплетении слов и смыслов, загадки и страхи, о которых не расскажет и под страхом смерти. — Почему ты это делаешь? Уэнсдей хмурится, недоверчиво-вопросительно выгибает тонкую чернильную бровь. Вокруг стеной стоит оглушительный ливень, барабанит по ее коже, оставляет на ней мелкие дыры и, точно холодом, затекает в тело. Ее немного потряхивает, чтобы это скрыть, Аддамс обнимает себя руками и рассерженно смотрит на Торпа, который стоит перед ней со слишком ярким для этой серости солнечным желтым зонтом. Впрочем, цвет его скорее кислотный, и он режет радужку своей неуместной красочностью. — Делаю что? Торп подходит ближе, пряча их обоих под желтый панцирь, скрывая от ярости ливня. Наклоняет голову, кладет сочувственно, обеспокоено руку на ее дрожащее острое плечико. Его пальцы — холодные и мокрые, с них течет вода, но его касания точно обжигают, даруя смутное странное тепло. — Следишь за мной. — Ты же пошла искать монстра, да? Это не очень-то безопасное занятие для девушки. — Я чувствовала себя без твоего появления вполне безопасно. — Протестующе качает головой Аддамс, закусывая похолодевшие, синющие губы. Дождь оказывается в ее плане неожиданной переменной, а вот Ксавьер — почти закономерностью. Иногда ей мерещится, что и во тьме он где-то рядом, стоит безмолвно над ее постелью, незримый и опасный, сокрытый тенями. Иначе, как еще объяснить, что он следует за ней, как за наваждением? Подобно помешанному преследователю, серийному убийце или же… — Ты думаешь, что я чудовище? — Ксавьер усмехается горечью полыни, дышит прерывисто и тяжело, точно ему и правда больно, точно Уэнсдэй забралась в его сердце и разодрала его стенки изнутри до кровоточащих ран. — Не исключено, иначе как объяснить, что ты оказываешься все время там же, где и монстр? Ксавьер зарывается пальцами в свои длинные спутанные волосы. Смеётся вороньим карканьем, точно его что-то душит, что-то сдавливает легкие, мешая полноценно дышать. — Ну не знаю, ты не думала, что я оказываюсь в первую очередь рядом с тобой. Кто ж виноват, что ты сама все время лезешь добровольно в пасть опасностям? В этом есть опасный смысл, только он максимально нерациональный. Ненормальный. Зачем такому как Ксавьер Торп искать с ней встречи? Если он только не открыл на нее охоту, и только и дожидается того, когда Уэнсдэй ослабит свою бдительность, когда он отыщет в ней уязвимые места, а затем схватит за горло, протащит по сырой рыхлой земле и выпотрошит так же, как и других. Острые когти войдут в ее фарфоровую кожу, оставят порезы, доберутся до оголившихся ребер. — Я буду следить за тобой, — голосом опытного сыщика чеканит Уэнсдэй, когда они подходят к каменному корпусу общежития, безразлично смотрящего на них желтым из окон жилых комнат. — Прекрасно, мы можем делать это вместе, и облегчить друг другу задачу. Торп шутливо кланяется, волосы падают вниз, заползает в его глаза и рот, отчего он забавно моргает, а затем мягко, печально улыбается, неожиданно закрывая зонтик. Дождь обрушивается на его тело со звериной яростью, остервенело, до красноты въедается острыми каплями в кожу, как шипы. Уэнсдэй исчезает в дверях общежития, думая о том, что впредь она просто обязана проверить свою теорию, найти весомые доказательства тому, почему ей рядом с Ксавье неловко до подгибающихся коленок и странно до легкого головокружения. «Он чудовище, Аддамс, не обманывай себя. Тьма притягивается к тьме. Осталось только дождаться нужного момента, чтобы его разоблачить.» Уэнсдей падает на идеально застеленную черным покрывалом кровать, накрывая голову руками, убеждая себе, что нащупала нужный след. Что он даже начал проступать перед ней неясными очертаниями. Ксавьер сам ей подкидывает эти разгадки тайны, как хлебные крошки. Аддамс думает о нем, как о чудовище и убийце, а Торп сидит на корточках с печальной, уставшей улыбкой и накрывает зонтиком продрогшего от дождя котенка.