ты смотришь?

когда дело касалось мидории бакуго всегда чувствовал себя подвешенным. всегда было ощущение, что одно неверное движение и кацуки рухнет вниз. разобьется. когда дело касалось мидории бакуго осознавал, что не имеет власти над ситуацией. не потому что ее имел мидория. потому что кацуки знал, что не справится. каждый раз, когда блондин не справлялся с собой он чувствовал себя разбитым. в дребезги. и его крошило на мелкие кусочки, потрошило на атомы, когда изуку обеспокоенно спрашивал его: «что случилось?», «я что-то сделал не так?», «почему ты злишься?». бакуго не знал, почему он злится. вернее он знал, от чего это происходит, но не понимал, почему как и в прошлом, он позволяет себе вспыхивать как по щелчку. он знает, что изуку ни в чем не виноват, он знает, что единственная опасная граната в помещении — он сам. раньше изуку только звучал обеспокоенно и не понимал, что ему следует делать. он видел, как это ломает бакуго, но тот продолжал отталкивать его в эти моменты, хотя по глазам блондина изуку видел: не хотел. когда в очередной раз, тот вспыхнул из-за сущей мелочи, как показалось деку, тот как и всегда спросил: — в чем дело? я сказал что-то не то? бакуго смотрел куда угодно, но только не на него. — все в порядке. зеленоволосый сделал шаг к нему, но бакуго больше инстинктивно, нежели специально, сделал шаг назад. мидория остановился. нахмурился. — расскажи мне. — я же сказал, что все в порядке. — агрессивнее прозвучало в ответ. бакуго тут же с сожалением посмотрел на изуку, но тут же перевел взгляд в сторону. — ты же понимаешь, что я не осужу тебя? — мидория сделал шаг и схватил блондина за руку, что б тот не стал уходить от разговора в буквальном смысле слова. — блять, я же сказал уже! хватит меня трогать! — вскрикнул тот, но руку не выдернул. кажется, до изуку стало доходить. — ты не должен пытаться подобрать нужные слова или стараться вести себя правильно. — продолжал он. блондин выглядел загнанным в угол. — я… — ты же знаешь. — веснушчатый обхватил его щеки ладонями и заставил смотреть на себя. — я приму тебя абсолютно любым. — … — кацуки часто дышал и был напряжен, но когда изуку подошел еще ближе и просто обнял его, начиная поглаживать по голове, бакуго замер. — знаешь, ты даже можешь не говорить. — изуку говорил спокойно, с той самой улыбкой, едва заметной, но такой, которая кричит «я все для тебя сделаю». — я понимаю. извини меня за то, что только что сказал. я знаю, что ты не обижаешься на меня или вроде того, но мне не следовало говорить этой тупой фигни, которая очевидно задела тебя. — но ты же не виноват, что такая хуйня… — это задевает тебя и ты тоже в этом не виноват. они замолчали. кацуки не понимал, что за боль в груди сейчас расползается на все близлежащие органы. это он вдруг осознал такую простую истину? это его нутро выворачивали, заставляя смениться с «какой я жалкий» на «я обычный человек, мне может быть больно». но с каждой секундой, эта боль становилась тише от осознания того, что его принимают. его любят таким, какой он есть и его оберегают. не то, чтобы бакуго нуждался в такой сопливой хуйне. нет. он может защищать себя сам, он всегда это делал, но… в глубине души, когда ты озлоблен на мир в какой-то степени… если там внутри оказывается еще один человек, который защитит тебя... так намного легче. — и всегда, когда ты будешь показывать мне где болит, я не буду давить туда. — сейчас, бакуго не заметил, как сам вцепился в изуку объятиями, как в спасательный круг. — я буду знать где тебя больше любить, где оберегать. и сейчас блондин ощущал, что он уже не разбит и не так плох, как он считал. а душевная боль так и затягивалась под глубоким чувством поселившемся в груди, именуемым любовью.