Кот.

Госпитальные палаты, Физраствора короба, Стойкий запах в спирте ваты, Бесконечная борьба, Исхудавший клён у лавки, Camel в россыпи бумаг, И приколотый булавкой, Чёрно-сине-красный флаг… Здесь не топлива порука, И не долг стране давать, Нам угля, а лишь друг друга, Вырвать, взять и откачать. Новый курс — есть наше право, Наша кровь и наш народ, Наша грубая управа, Тем, кто к нам с мечом пойдёт. Так и я по личной воле, И велению души, Заменил пшеницы поле, Тихий плен его тиши, На ревущие разрывы, Рокот дизелей и чад. Взрыв БК — оно красиво, Но о том, как есть, молчат… Мне ТВ, как жупел всякий, Не внушает дух добра, Но вот правды не двоякий, Вид. Росой листа с утра, С первых дней народа права, Нам ответ от тех «элит», Как мышиная отрава, Что в углы с горстей летит, Громкий, страшный свист сирены, И к подвалам стройный ряд, Вьющийся хвостом мурены, А с небес — снаряд, снаряд… Стало пОлно нам и ясно, Что коль можем мы дышать — Нам действительно подвластно, Рубежи свои сдержать. С тем ушли… А что палата? Я в окопах много знал, Так как жизнь и быт солдата, Я по «срочке» повидал. Но пришла моя, шальная, Из завалов под окном, Сослуживца забирая, Вмиг в последний, вечный дом. Он закрыл меня, так вышло. Кровь впиталась в чернозём. Взвился я, как печки дышло, И огнём, огнём, огнём… Но годам не до былого, Да и ноет будь здоров, Рана больно та сурова, В бурой корке от бинтов. Мне не щемит душу жалость, Так как жизнь давно не та, Но на днях буквально сжалось Сердце, коль узрел… Кота. Серый кот сидел у лавки, Что курилкой стала тут. Шерсть черна была на лапках, Хвост у ног, как будто жгут. Он был явно беспородный, И до ужаса простой, В чём-то дикий и природный, В чём-то близкий даже. Свой. Исподлобья он косился, Лапы чистив языком, И, хоть к людям не просился, Угощали молоком. Я и знать забыл бы дело. «Ну не ходит потому, Курева амбре для тела, Не к лицу тут никому.» Я долбил порог начальства, Всяко рапорты писал, Но на фронт, как не печально, «Верх» досрочно не пускал. А меж тем в листках помятых, Что сошли с календаря, В школьных криках и ребятах, Вышли числа сентября. Ровно год, как друг остался, На Луганской стороне, И как с пор тех я метался… Тут и стало дурно мне, Не погодою сурова, Наша жизнь, наоборот, Раз иной нас ранит слово, Затыкая пулемёт, Вот он был сказать не в силах, Хоть мудрец не к счёту лет, Только в шею вот скосило, Пропустив бронежилет. И больничные застенки, Стали больно зажимать, Мысли бились в пересменке, Но не в силах боль унять, И однажды, тот же дворик, Та же лавка и народ, Бабье лето, дыма море, И в дыму, ко мне вдруг — кот. Этот подранный, побитый, Не одну, что мышь поймал, Как утратил вид сердитый, Сел к коленям, замурчал, И поднял в свою мордашку, И взглянул в мои глаза, Он своими нараспашку, Словно что-то мне сказал. Я его тогда погладил, Угостил куском кеты, Проследив, чтоб бога ради, Не стащили ту коты. И ушёл в покой приёмный, И на койке в ту же ночь, Мне, как бред, и танец дрёмный, Друг пришёл. Сомнения прочь. Он глядел без всякой злобы, Без укора, гнева, он, Этот сын ночи утробы, Ран был всех своих лишён, И сказал не брать на плечи, Горькой ношей смерть его. Счётчик жизни человечий, Место не для одного, Приготовил, оказалось, Ведь в бою у тех руин, Восемь их лежать осталось, А убит был друг один. Утро снизошло пожаром, И листва гнала ковром, Лета дух к земле Икаром, В свой к зиме входящей дом, Эхом лай заборной шавки, Так наскучивший давно… И пророк на старой лавке, Что глядел в моё окно. Он поймал мой взгляд, поднялся, И, махнув своим хвостом, Прыгнул в листья… И девался, В никуда и всё на том. И тогда пришла суть дела, Что была невпроворот, Но сама судьба велела: Позывной был друга — Кот.