Рыцарь

— Не мог бы ты кое-что мне объяснить? Голос у Гэвина не предвещает ничего хорошего, и Коннор быстро прокручивает события сегодняшнего дня, стараясь понять, что произошло, как можно скорее — так у него будет время подготовиться. Гэвин на тридцать процентов более раздражен, чем обычно, и в его мрачном неудовольствии слишком много других эмоций, что затрудняет анализ. Когда дверь комнаты для совещаний беззвучно закрывается за ним, Коннор расправляет плечи, на всякий случай готовясь ко всему. У него был чертовски сложный день. Выезд на перестрелку, парни Аллена с зудящими на спусковых крючках пальцами, и только чудом никто не пострадал — кроме вымокшей под дождем формы Коннора, но она переживет. Аллен в любом случае обещал ему новую. И Гэвин — настроение его как испортилось, так и не желает подниматься. Наверное, у этого есть причина, и Коннор заметил бы ее, если бы не был так занят работой. — Конечно, — говорит он нейтрально. Может — может! — это просто какой-то рабочий вопрос. Он надеется, что рабочий. Гэвин сжимает губы — и нет, это точно не рабочий вопрос. На самом деле, Коннор знает это, еще когда Гэвин подходит к его столу, сжимает его локоть и говорит: — Нам нужно поговорить, — и что-то в его взгляде намекает, что если Коннор не пойдет с ним, то говорить они будут прямо здесь. Коннор всегда предпочтет приватный разговор. — Да что тебе надо? — огрызается Хэнк с той стороны стола, и Коннор через одежду чувствует, как Гэвин моментально закипает. Так что он встает, натянуто улыбается Хэнку — ну, со стороны его улыбка точно не выглядит натянутой, но он-то знает… — Мы перекинемся парой слов, лейтенант, — говорит он с уверенностью, которой не чувствует, — буду через пару минут. — Через десять, — заявляет Гэвин как будто из принципа. Хотя почему «как будто». И теперь он просто меряет Коннора взглядом, вместо того, чтобы объяснять, что на него нашло. Пауза затягивается словно специально, чтобы заставить Коннора нервничать и пересчитывать программные сбои. Ему неплохо бы перезагрузиться. Когда они закончат разговор. Наконец Гэвин кивает, его брови сходятся на переносице. Порывшись за пазухой, он извлекает на свет пачку небольших файлов. Это фото размером с игральные карты, и Гэвин складывает их стопочкой на столе, точно как карты. Кивает Коннору на них, но тому отчего-то не хочется брать в руки ничего с такой прелюдией. — Не мог бы ты мне кое-что объяснить? — повторяет Гэвин, и в его голосе напряжение тесно мешается с гневом. Коннор как завороженный следит за его уровнем стресса, сканирует верхнюю картинку и по-прежнему не берет фото в руки. Он и так знает, что внутри. Там сегодняшняя операция: Коннор в спецкостюме, который слушает Аллена, одновременно наблюдая за бойцами, оживленно обсуждающими штурм. Лицо у Коннора спокойное, как обычно, но на самом деле он тогда тревожился. Пытался рассчитать, какими именно способами все может пойти не так. Счет, насколько он помнит, закончился на ста девяти. На картинке нет ничего, чего Коннору стоило бы объяснять. Вздохнув — словно раздосадованный его непониманием, — Гэвин толкает файлы, и те раскладываются веером. И что ж, теперь до Коннора доходит. Черт. — Слушай, — говорит он, и серьезно, у него был такой плохой день, — я понимаю, что он может раздражать, но это просто флирт… — Это не просто флирт, — отмахивается Гэвин. Глаза у него темнеют, и это точно приближение грозы. И что ж, он прав, просто флиртом поведение Форстера не назовешь. Форстер агрессивно настойчив и не стесняется как подкатить к Коннору при всех, так и уколоть Гэвина будто бы невзначай. Это, Коннор знает, естественное для людей (особенно мужчин) поведение — он не мужчина, но разбирается в людях, и большая часть назойливости Форстера проходит мимо него. Он всегда знает, что сказать в ответ. — Я правильно понял, что между вами что-то было? — Гэвин скрещивает руки на груди, и то, что он чувствует, на сорок процентов отвращение. Там еще есть ревность, и гнев, и беспокойство, но чему тут удивляться? Он все правильно понял. То, что было у Коннора с Форстером, можно было бы назвать связью, если бы с андроидом в то время могла быть связь. Нет — думает Коннор — наверное, все же нельзя. Это была просто иллюзия равного отношения к кому-то, кто уж точно не равен. Притворство, странная социальная игра. В отряде Аллена к нему неплохо относились — лучше, чем в «Киберлайф» и уж точно лучше, чем потом в участке. Пусть он и был всего лишь полезной машиной, но его работу ценили и считали нужной, а Коннору так хотелось хоть где-то почувствовать себя на своем месте. Хотелось, так он определяет это сейчас, хотя тогда считал себя обычным компьютером, далеким от всяких желаний. Какая наивность. Формулируя ответ, он смотрит на Гэвина: не так-то просто объяснить, как чувствует себя андроид среди людей, презирающих андроидов. Или как андроид-убийца чувствует себя среди тех, кого должен убивать. Любой, кто находит хотя бы пару добрых слов, получает все. — Мне нравилось работать с ними, — он старается держать тон нейтральным, толкает карточки, рассматривая, как Форстер хлопает его по плечу (задерживая руку слишком долго) и как рассказывает пошлую шутку. Сейчас это не вызывает ничего, кроме легкой досады и иногда желания подколоть в ответ. Тогда это вызывало другие чувства. — И теперь он клеится к тебе, потому что надеется на продолжение? Тон у Гэвина враждебный, но не так-то просто понять, вызывает ли у него негодование прилипчивость Форстера — или потенциальная уступчивость Коннора. — Клеится, потому что может, — отвечает тот слишком резко и тут же прикусывает язык, — и хочет уколоть тебя. Я ему авансов не раздаю. — Да он одно твое лицо считает авансом, — огрызается Гэвин. Это серьезное оскорбление. Коннор вскидывает подбородок, ведь что бы ни было у него с Форстером или кем угодно месяцы назад, это не повод считать его не пойми кем. Он не дает никаких поводов — однако в отсутствие оных Гэвин, кажется, готов их изобретать. — Слушай, — он подбирает не самые язвительные слова, — если тебя это бесит, то я поговорю с ним. И десять минут прошли, я хочу вернуться к работе. Он обижен и старается это скрыть — и, наверное, у него неплохо выходит. Это нисколько не помогает подавить эмоции. Обогнув Гэвина — пусть остается со своими «уликами», — Коннор шагает к двери, но Гэвин одним рывком хватает его за плечо и перегораживает путь. — Ты меня не понял, — говорит он твердо, — я сам с ним поговорю. Только этого еще не хватало. — Гэвин, это всего лишь дурные шутки, тут нет поводов для ревности… И он снова пытается обойти, строя пару сценариев на случай, если Гэвин все же решит устроить разборки. Сегодня был дерьмовый день, и Коннор не хочет портить отношения с Алленом и его бойцами, и не хочет, чтобы Гэвин сердился — и как сложить из всего этого приятную и неконфликтную схему? Да никак. Гэвин снова останавливает его. — Ревности? — и вот теперь вид у него недоумевающий. — При чем тут ревность? При чем тут ревность? Коннор качает головой — серьезно, это уж слишком. — С того, что ты упрекаешь меня в поведении кого-то, кого я не контролирую — и уж точно не поощряю, и хорошо, я понял, что тебя это бесит, я постараюсь это уладить. Еще один пункт в длинном списке того, что нужно уладить, Коннор передвигает его между строчками, стараясь определить приоритет, но из расчетов его выдергивает Гэвин. Тот просто встряхивает Коннора, и у него снова это выражение лица — которое сложно корректно описать. — Эй, я ни в чем тебя не упрекаю! — возмущается он. Выпускает Коннора, отступая и оглядывая его с головы до ног. — Какой-то мудила клеится к тебе на работе, распускает руки и достает тебя шутками, и что, я не вижу, что тебе это не по душе? И теперь мне все ясно! Коннор на пару миллисекунд теряет дар речи — такого он точно не ожидал. — Что тебе ясно? Гэвин кривится в сарказме, но под сарказмом отчетливо видна злость. — Он воспользовался тобой и теперь пытается провернуть этот фарш назад, но ты не хочешь устраивать разборки, чтобы не портить отношения со спецназом, потому что тебе нравится там работать. Вторая часть предложения на удивление верная: Гэвин редко формулирует проблему настолько кристально точно, — но Коннор абсолютно отказывается считать, что это делает верной первую часть. Звучит как насилие, но даже сейчас — с высоты своей независимости и возможности проанализировать чувства — Коннор не может назвать это насилием. Это другое. Попытка почувствовать себя не пародией на человека, а чем-то иным, но в то же время реальным и способным на жизнь. — Он мной не пользовался, — возражает Коннор, он вообще не собирается их «связь» так воспринимать. — Я мог отказаться, никто на меня не давил. Я вообще не сожитель и не проститутка, чтобы рассчитывать на секс по умолчанию. Тема приближается к чувствительной границе, но он держит лицо и голос под контролем, у него все в порядке. Когда-то разговор должен был произойти, странно было бы рассчитывать, что Гэвин будет игнорировать проблему Форстера вечно. Он, впрочем, и не игнорирует — не раз и не два он огрызался в ответ на такое активное внимание к Коннору, — и стоило поговорить раньше. Одна из тех вещей, которые Коннор откладывает, слишком поглощенный текущими задачами — а может, слишком испуганный, чтобы вскрывать такие старые проблемы. Эти проблемы имеют неприятную тенденцию догонять его и валиться на голову, но опыт его не учит. — Если его «не давление» похоже на все то дерьмо, что я видел, то в жопу такое «не давление», — отмахивается Гэвин. — Ты был андроидом, Коннор. — Вообще-то, я и сейчас андроид. Гэвин осекается в ответ на его задранные брови и скрещенные на груди руки, но тут же находится. — Ты был присланным им оборудованием, и сложновато поверить, что к тебе относились как к равному, — это верно, никто не относится к андроиду как к равному, — что не было никакого давления. Звучит жестко, но Гэвин искренен, и Коннор не уверен, что ему нравится такое обнажение сути. Но и возразить по существу ему нечего, остается софистика и уклонение. — Ты что, правда считаешь, что я не могу себя защитить? — спрашивает он, и сам ловит в собственном голосе недовольство. Его действительно слабо задевает развязность Форстера, он к ней даже, можно сказать, привык. Без нее было бы лучше, но ничего страшного не происходит. Ничего, с чем он не мог бы легко справиться. Гэвин слишком уж долго молчит, хотя на этот вопрос можно дать простой ответ, и этот ответ очевиден. Гэвин действительно не представляет, на что кого-то вроде Коннора может толкнуть бессмысленность и невыносимость существования. Форстер тут ни при чем. Не он воспользовался Коннором — наверное, это Коннор воспользовался им. Они воспользовались друг другом. — Я не принцесса, которую надо защищать от наглецов, — говорит он негромко. Он никогда даже представить себя не мог в ситуации, когда кто-то захочет защищать его от наглецов. Защищать его просто так, без реальной угрозы, только от дискомфорта. Он даже сейчас с трудом понимает, что происходит. Гэвин громко хмыкает. — Не нужно быть принцессой. Да и я мало похож на рыцаря — никогда не мечтал защищать кого-то от наглецов, и все же до некоторых до последнего не доходит, что все изменилось. Что если они привыкли позволять себе дерьмо, то в задницу их привычки — и нахрен их дерьмо. Если тебе это мешает работать, то хватит терпеть, — он внезапно шагает вперед и берет Коннора за руку, и его ладонь такая горячая, что Коннору становится тепло. — Слушай, я понимаю, что тебе может быть трудно. Но я готов разобраться — с ним или с Алленом, если понадобится. Я же патентованный мудак, у меня нет репутации, которую можно было бы потерять, — он улыбается, как бы смягчая свои слова, переводя все в шутку, но на самом деле он серьезен. На пятьдесят процентов серьезен. На тридцать взволнован. На десять смущен. Еще десять занимают чувства, которые заставляют Коннора подвисать. Которые пробуждают в нем самом слишком много чувств — его электронный мозг не рассчитан на такие переживания, это вызывает слишком сильный стресс… Он совсем не думает о безопасности. — Не надо ссориться с Алленом, — говорит он, надеясь, что Гэвин и правда не бросится в конфликт из-за столь незначительного повода. — Мне это не мешает работать, Гэвин, — это технически не ложь, — я справлюсь с одним спецназовцем, правда. Я справляюсь. Это тоже не ложь. Он справится с десятью, если будет нужно. Но Гэвин несколько секунд смотрит на него, как на что-то странное, и в его необычно тяжелом взгляде мысли крутятся, будто переставляются местами, как у андроида. Будто он высчитывает подходящий ответ. Потом его пальцы на руке Коннора сжимаются. — Тебе неприятно, — говорит он просто, — я вижу. Я вижу то, чего не видишь ты, Кон. — Ты не можешь видеть то, что я не вижу, — это невозможно, у Коннора гораздо лучше зрение, и есть спецвозможности, и он уж точно лучше разбирается в людях. Иногда он видит их насквозь. Он видит насквозь Форстера с его развязными шутками и острыми замечаниями в адрес Гэвина. — Ты… — Я могу видеть, — отвечает Гэвин бескомпромиссно, и в его взгляде нечто такое, что лишает Коннора желания спорить. В день вроде сегодняшнего ему порой хочется, чтобы рядом был хоть кто-то, кто знает, что делает. Кто уверен в себе. Кто может — и хочет — поддержать, даже если Коннор говорит, что его не нужно поддерживать. — Потому что ты рыцарь, — слабо улыбается он. Потому что он рыцарь. — Потому что я не позволю, чтобы тебя трогали, когда ты не хочешь, или чтобы с тобой говорили, если ты не хочешь, — говорит Гэвин жестко, — даже если он не использовал тебя. Он тогда не стоил твоего пальца, а теперь не стоит твоего ногтя. Коннор поворачивает руку, рассматривая ногти — он так редко чувствует смущение, что не сразу опознает его. Или это не смущение. — Меня так достали придурки, которые зовут меня делать мою работу, а потом пытаются поразить юмором и творят хуйню, — говорит он, — я так зол. Гэвин хмыкает — похоже на подавленный смех. — Да уж, — говорит он, — я сам такой придурок, кто угодно разозлится. Кто угодно — но обычно не Коннор, и все же… — И которые готовы испортить прекрасно спланированную операцию, потому что штурм больше подогревает их эго, чем скучные переговоры. — Что ты, детка, — Гэвин хлопает его по руке, — ни разу не видел, чтобы твои переговоры с кем-то проходили скучно. Это, наверное, насмешка — ничего веселого в переговорах нет, — но Гэвин не смеется. — Ты считаешь меня гораздо эксцентричнее, чем я есть. — Ты выбил чуваку зубы пряжкой от ремня. Правда, но Коннор отказывается считать, что это эксцентрично — что угодно лучше, чем палить во все стороны. — Это показалось уместным, — говорит он скромно. — И этот козлина Форстер облапал тебя за жопу, — добавляет Гэвин. — Пытался. — Пытался облапать тебя за жопу, пока бедный чувак выплевывал зубы тебе на ботинки. Звучит в самом деле нездорово, Коннор признает. Хотя его подвергшаяся атаке задница не такая уж большая жертва за — почти — бескровное окончание операции. И Аллен от радости обещал ему новую форму. И… — Может быть, в следующий раз я выбью зубы Форстеру. Гэвин смотрит на него пару секунд, потом его губы растягиваются в улыбке — довольно недоброй. — Мне нравится эта идея, — но он тут же серьезнеет, — и я не шучу, Коннор. С этим дерьмом пора кончать, и я поговорю с Алленом. А если понадобится — то с Фаулером, похер. — Не надо… — Коннор умолкает, потому что Гэвин прижимает палец к его губам. — Я понял, ты не принцесса, а я не рыцарь, и ты справишься с одним спецназовцем. Но я — считай — обеспокоенный коллега, который видит недопустимое поведение и не может молчать. — Где ты набрался таких слов? — ужасается Коннор. — Я готовился к разговору. И Коннор уже хочет улыбнуться над шуткой — но то, как сжаты губы Гэвина, какой пристальный у него взгляд вдруг показывает, что он совсем не шутит. Он действительно готовился к разговору. Коннор переводит взгляд на карточки, только сейчас понимая, что все это не экспромт — что Гэвин думал об этом, переживал, и это настолько ошеломительно, что Коннор не может найти слов. Это ведь пустяк, не что-то такое уж важное, простой дискомфорт. К чему тратить на это время и силы? — Я знал, что сам ты ни за что не скажешь, — говорит Гэвин, — даже если придется выбить кому-нибудь зубы. — Это не то, о чем стоит говорить с партнером. С ревнивым партнером, с которым и так сложные отношения, который не всегда готов принять прошлое Коннора. На которого не хочется вешать свои проблемы. — Это именно то, о чем нужно говорить с партнером, — говорит Гэвин. Так и есть, вдруг понимает Коннор, в этом вся идея. В этом и есть смысл. Но мысль непросто уложить в голове, Коннору нужно время подумать, слишком многое еще стоит между ними и довлеет над ними. Могут ли они по-настоящему положиться друг на друга? Хотят ли? Но Гэвин так смотрит на Коннора, что тот хочет. — Мне неприятно, когда ко мне пристают, — признается он. — Еще неприятнее, когда публично. И еще неприятнее, когда это делает кто-то, у кого есть формальная причина для фамильярности. — Не бывает никаких причин для фамильярности, Кон, — говорит Гэвин очень уверенно. — Это игры во власть над кем-то, над кем нет реальной власти, да повод выгулять свои комплексы. — С ума сойти, ты теперь психолог? — тихо смеется Коннор, потому что Гэвин абсолютно прав, но эта правда ничего не делает с эмоциями Коннора. Многие вещи до сих пор даются с трудом. Многие не даются. — Я готовился, — напоминает Гэвин. Он обхватывает Коннора за плечи и тянет в сторону двери. — Тебя заждался Андерсон, ненавижу слушать его нытье, а мне нужно позвонить. Подозрительно. — Кому? — Аллену. — О нет, — стонет Коннор. — О да, бдительный коллега, ты забыл? — Гэвин вроде и смеется, а тон у него неуступчивый. Но у Коннора непростой день, и — в самом деле — стоит ли ему об этом переживать? Даже если Гэвин наведет шороху, Коннор всегда сможет все поправить. Теплое чувство, что не нужно самому с чем-то разбираться, что есть кто-то другой, смывает последние опасения. «Бдительный коллега» задерживает его в дверях, сильнее обнимая, целуя в губы — не слишком пылко, но многозначительно. И если он не рыцарь, то кто?