Разум смакует прозрачное печенье и зовет домой излюбленную собаку

Зал наполнен тажелым зыбким дыханием и быстротечной жизнью, со сцены падает тяжелый свет и давит, словно на тебе сидит слон. Любовь перемещается из зала в зал, принимает разные формы – от героизма до убийства. Природа сияет в торжестве и победе чувств Гермии и Лизандра. Феликса разрывает на две части, он мечется, но держится в балансе, как и этот спектакль между неизменным и высоким, между фарсом и эпосом. Он бы точно плакал, на моменте, где дух исправляет свою ошибку, обманув людей сном, но уже в середине спектакля он проникся Лизандром, а точнее актером, который его играл. Он погрузился так глубоко в его актерский талант, харизму, силу, что даже не особо следил за сюжетом, потому что жизнь закончила свое существование. — Чудесные метаморфозы в сумеречном лесу! — через черные слезы бухтит Йеджи. Она всегда была мастером плакать на моментах, которым придавала слишком много значения, и всегда красила глаза, как в последний раз. Всегда надевала черное платье в пол с узорчатыми перчатками, которые сама сшила, очаровательные бусы дополняли этот образ как ни что другое, и натягивала самые лучшие каблуки, обосновывая это тем, что хочет уходить красиво, привлекая таких статных мужчин. А Феликс считает, что это просто упоротая морфием вумэн. — Я до сих пор стою напротив Лизандра во время нашей свадьбы, — с придыханием шепчет Феликс и все держит руку на сердце. — Кажется он будет с нами на занятиях через неделю. Не смей только убивать его. — Я спою ему оду, когда буду исполнять Базарова во время кончины перед Одинцовой! — Феликс в чувствах машет руками во все стороны и драматично спотыкается о порог выхода из здания. Ушанка слетает с пролета прямо в сугроб.— А потом исчезну словно я недоступная загадочная красавица! — закружившись, он в максимально неуклюжем реверансе поднимает шапку, принимаясь отряхивать ее. — У него этих красавиц, хоть танцуй вальс каждый раз с другой. Феликс не смотрит на внешность, он смотрит глубже: разрезает пополам взглядом, настолько чисто, что даже не остается следов, и покаренный, оставляет там свое восхищение и любовь. На этот раз резали его: так грязно и красиво, что Ли согласился оставить зияющую рану на время, согласился даже самостоятельно зашить себя во сне в летнюю ночь. Настолько ему было дорого. И сейчас рана болезненно саднит, потому что Лизандр сидит в огромной куче людей с разных курсов, и видит как Феликс и Йеджи бессовестно опаздывают, останавливаясь в проходе. Феликс знает, что за таким следует страшное наказание в виде частушки, песни или стиха. — Ваш выход, месье, — Йеджи склоняется в услужливой манере, разводя руками-мостами. С этого момента они перестали быть друзьями.

<...>

Так жизнь исправит всё, что изувечит.

И если ты любви себя отдашь,

Она тебя верней увековечит,

Чем этот беглый, хрупкий карандаш.

Отдав себя, ты сохранишь навеки

Себя в созданье новом — в человеке.

Феликс пролил часть сонета Шекспира на пол, попал на Великого Отца актерства, словно убивал кого-то. Определенно. Он намеренно оставил 16-е ножевое ранение небрежно, чтобы следы были на каждом непричастном. И чтобы Йеджи стеклянно прочитала новогоднюю балладу, как если бы отмывала следы преступления. Она просеменила до Феликса к углу. Шепнула на ухо: "Важный, хуй бумажный", и отвернулась с видом Хван Йеджи, которой не досталась конфета с ликером. Их накрыли чужие взгляды с ярким интересом. Феликсу даже кажется, что он оказался ягненком в лесу со стаей волков, но только один из них сейчас голодный. Хван Хенджин, как позже узнал Феликс. Учится на 4 курсе актерского мастерства и оказался очень популярным, хотя на сцене Ли видел его впервые. За все время занятий тот не высовывался из тёмного угла аудитории и просто выкидывал какие-то фразы. На самом деле Ли это удивляло. Разве его не должны выводить на арену как золотого льва, на которого будут смотреть как на восьмое чудо света? Или которому нужно подражать. Кто-то очень громко, явно не желая быть услышанным, задает риторический вопрос посреди сценки Феликса и ещё нескольких ребят со второго курса: "Как воспитать своих детей так, чтобы они “горели” для Господа?!" — Ты, наверное, верующий! — Кричит голос с другой стороны аудитории. — Тогда принцип трех стульев пробуй. — Ты только ему про 12 стульев не говори! — выкрикивает уже другой. — Там их два! На одном пики точеные, на другом хуи дроченые. Как же мерзко сейчас разулыбался посреди аудитории Феликс, потому что в голову пришли придурошные мысли, а выкрикивания однокашников только раззадорили. Осекся. Мир остановился, а Ли в моменте успевает благодарит его за хороший знак, потому что врезается взглядом в глубокие глаза Хвана, а потом аккуратно вырезает родинку под левым. Хенджин тоже пришел с ножем в кармане, но держит, не колет сразу. Феликсу это даже льстит – заинтересовал такого выдающегося начинающего актера. Все же... в этой черной комнате, плотно освещенной желтой лампой у входа и белым светом сверху, может быть обман только со стороны Отца и Хвана, что кусает пальцы в устало-нежном ожидании, глядя в чужие глаза. В темной коробке из под новогодних игрушек Ли в первом часу ночи встал аккуратно на ноги и стал двигаться под heavenly - cigarettes after sex. Он громко наступает на новогодние шары, которые собирался выбросить, с хрустом ломая себе лодыжки; стукается об угол рабочего стола: рамка с фотографией друзей валится на карандаши и стакан с горячим чаем. Залил тошноту Жан поля. Несвоевольно думается об эффекте бабочки. В конце каждого занятия дают тренинги и каждый раз разные. В эту ночь желание дополнить Ли вшил в конец тонкими нитями, когда надо было заканчивать, он решил связаться с человеком. И не разлепляя глаз, уже словно во сне, его тело без разрешения двигается даже не под музыку. Феликс ослепленный чувствами, сварачивается через левое плечо пополам, но правое тянется – зовут. Кто-то просит встать. Ли слушается и возвращается в прежнее состояние, медленно раскрывая глаза. Больно. Тут он, в воспоминаниях из Эдемского сада, лоснится на краю сцены, которую видно через дверную щель. Спаленная солнцем трава хрустит под ногами, крошится, и словно нержавеющий восход режет. По щекам текут слезы не сколько от щекочущей боли, сколько от дерущего глаза света. Феликс старается видеть, тянет руки, хватается за все колючие ветки, чтобы быстрее дойти до темнеющей двери. Она захлапывается. Ли оборачивается назад: Лизандр. Сидит на краю с прозрачным печеньем под заливающем свете прожектора, а вокруг темно. — Может, попробуем поговорить? Тягучее эхо до Феликса доходит не сразу, но глухой удар в его тело приходит мгновенно – Хван смотрит пытливо, с усталостью, искринкой задора и угрозы. От чего Ли не дышит мучительные пол минуты. — Я могу в любой момент уснуть. — Ничего, — Лизандр поднимается на ноги, поправляет фрак. — Иди сюда. Этот громадный зал наполнен тажелым зыбким дыханием и быстротечной жизнью. У Феликса дэжавю. Он медленно идет по траве между рядами, пытается не уснуть, ведь все тело обвалакивает нежное тепло и оно становится невесомым, а голову давит к земле. — Я хочу дать тебе кое-что, — Хенджин ждет, стоя во всем черном, и крошится блестками на зеленых лампасах, на небрежных светлых волосах и сдержанной улыбке, вот двинется и свершится звездопад. Феликс кивает и тут же начинает плакать, но уже не от света, а потому что слышит слабое пение. Он хватается за каждое сидение, мнет яркие цветы на вьюнах, толкается ногами, что есть сил. Не успел. Заснул на полу, зарывшись мокрым лицом в ладони. — Перед сном я мучилась с тем, что надеть. В итоге во сне явился ты и неожиданно выдал "черное кружевное в пол платье, как у монашки", — Йеджи верещит о загадочном шарме то ли ведьмы, то ли колдуньи, сидя на крышке унитаза, пока Феликс в другой кабинке переписывает символистов литературы 19-х веков. Всю неделю перед сном после тренинга Ли пытался мысленно что-то отдать или сказать. С Йеджи все получалось просто чудесно, а до остальных он не мог добраться. Не слышали. Но всю неделю он думал о том, как попасть в голову к одному человеку, потому что рана под ребрами стала глубже. В мыслях промелькнуло дурацкое предположение, что проникают к нему, а не наоборот. И вот сегодня, уморенные закатным солнцем и скукой, они опоздали. — Я хочу зарезать его, сил нет! — задыхаясь словами выговаривается Феликс. — Он недооценивает меня. — Терпи, — Йеджи тянет ручку высоких вырезных ворот, подготавливая монолог Тринкуло из бури, но он со звоном падает на пол: Отец всея актерства давит на Хенджина, пока тот яростно читает свою роль. Блядская харизма. — Надрежь ему горло. Они смирно ждут своей очереди в проходе в эту адскую студию и с оскалом выедают Хенджина. Феликса мажет, когда в конце сценки с неостывшей злобой Хван косится на него. — Ли Енбок, прошу, — преподаватель приглашает тягучестью гласных. — Можно я? — Вы адвокат Феликса? — Дайте ему шанс...? Феликс молча проглатывает последние фразы отыгранного монолога, который был аккуратно поднят с пола, и старается не поддаваться соблазну посмотреть на Хвана раньше времени, потому что лучше вести лезвием медленно и добивать, смотря в глаза. И он совершает акт возрождения старого доброго друга Бодлера, а именно его произведения "Самобичевание", что кроваво брызжет начиная с первой строчки:

Я поражу тебя без злобы,

Как Моисей твердыню скал,

Чтоб ты могла рыдать и чтобы

Опять страданий ток сверкал,

Нарочито медленно с продолжительными паузами, давая осмыслить и почувствовать, он впитывает взгляды.

Я — нож, проливший кровь, и рана,

Удар в лицо и боль щеки,

Орудье пытки, тел куски;

Я — жертвы стон и смех тирана!

Вся комната со всей кучей людей превратилась в место, где совершается обоюдное покушение на жизнь, а Йеджи об этом знает лучше, чем кто либо ещё, но молчит даже при окончании очаровательного преступления. К концу занятий всех оповестили о наступающем особенном спектакле, на который нужно достать каждому билеты. Феликс был близок к потолку при виде цен и был одним из галдящих ворон. — Я договорюсь,— жестко отрезано, но с мягким послевкусием. У Феликса крошаться зубы. На мероприятии был дресскод, из-за которого Йеджи мучительно долго страдала с черными нарядами и в итоге купила короткое погрызанное молью платье, наверх накинула красную рубашку без пуговиц, и чтобы совсем покрамсать всех вампиров в элегантных фраках, нацепила сетчатую юбку в пол. Глубже всего в Феликса вошел карсет с вставками и завязками по бокам. Ох, как они пищали: — Мисс Хван, Вы достигли своего апогея в этот час, — чрезмерно драмматично восклицает Ли, придерживая подругу за руку, пока она поправляет каблуки. Репетировали. — Изумительная искусительница! — Ах, Вы, столь очаровательный убийца Ли Енбок! От Вашей красивой любви источает свежей кровью. Йеджи есть настоящая преступница во всей своей красе и Феликс не перестает восхищается этим в ней. Ведь она заставила Ли надеть чокер, аргументируя так: " Так ты как недоступный сладкий плод". Хотя тот и без того выглядел сногшибательно для такого спектакля: черная атласная рубашка без двух пуговиц сверху, заправленная в брюки в тонкую красную полоску. Больше всего подруга верещала с женственности открытых ключиц и рукавов с лентами. Феликс с Йеджи плелись по вестибюлю, когда всех приглашали в зал, Ли заметил знакомый профиль – Хван Хенджин, спаситель скучающих душ и пустых карманов, предмет поклонений групп людей, до ужаса мило болтает с женщиной у стойки и не торопится уходить. — Мне нравится, что Вы больны не мной. — Йедж, твоя проницательность тешится обманом. — А ты прекрати говорить как мужик 19-х веков. Тебе не идет. — Соси. Была особая фишка, которой Ли пользовался часто: в определённое время зрители могли выйти на площадку и начать танцевать под музыку. Начался второй по счету вальс, и Йеджи пригласила потанцевать. Они с ней танцуют не в первый раз в паре, но парой их не назвать, потому что танцуют они как дед с внучкой. Но даже так Ли подругу очень любит, потому и улыбается как дурачок, когда та топчет его носки и смеется сквозь слезы. Йеджи с самого начала старательно пыталась заболтать Феликса, который частенько вглядывался в людей словно Хатико. Все дошло до того, что они начали обсуждение поведения первокурсника, который сидел со своей девушкой в первом ряду. — Серъезная сцена, а они сосутся на передних седениях! — с драматичным лицом высказывается Хван. — Отвратительное поведение! — с такой же драмой и смешным лицом отрезает Ли. Во время плачущего спектакля, словно глаза подруги, Ли заметил, что Хван скучающе оглядывает сцену, сидя в ложе отдельно от остальных. Кажется, что тот находится в своем мире, представляя совершенно другой сюжет на сцене. В этот вечер он выглядит как-то особенно, левая часть длинных чернильных волос залачена назад, показывая только часть лица; черная готическая блузка, которая заправлена в брюки, делает его ужасным, от чего в Феликсе разгорается желание встать с места и пригласить Хенджина потанцевать вместе. Но оно остается внутри, обжигая органы дальше, потому что Ли видит сердито сдвинутые брови и этот взгляд, смотрящий из под текущих век. Но где-то внутри повторяет: "Ты же слышишь меня? Я знаю, что ты слышишь." Последующие танцы Феликс пропускает, кидая Йеджи в свое оправдание метафоричные отговорки о подступившей горячке. Он временами поглядывал на скучающий силуэт, но позже тот исчез и до конца спектакля так и не вернулся. Спускаясь вниз по заснеженным лестницам сзади слышаться восклицания одногрупников: — Я хотела пригласить Хенджина на танец, но струсила. — Совсем дурная? Он бы тебе не отказал! — Вы видели с каким лицом он сидел?! Там страшно! — выкрикивает Йеджи, обернувшись назад, чтобы поддержать первую девчонку, но тут же скользит каблуком по ступеньке, и резко останавливается расставив ноги и руки в стороны. Феликсу думается, почему он с такой вообще общается, у которой сейчас шапка натянута на пол головы, волосы превратились в снежное гнездо, а огромное осеннее дедушкино пальто скоро развалится. Хван ждет пока пройдут одногрупницы и поворачивает голову к Ли, — Мне показалось или Хенджин временами смотрел на тебя? Ты не заметил? — Слушай, — он берет подругу под руку и неспеша начинает спускаться. — Поменяй это старье на новую куртку, я как будто со своей бабкой гуляю. Дома совсем темно, на полу валяются разбитые мамины елочные игрушки, перегоревшие гирлянды, на столе все тот же бардак и засохший липкий чай. Феликс давно пришел домой и все никак не может уснуть. Он тихонько встает с кровати, включает плейлист и двигается прикрывая глаза. Под ногами хрустит, они начинают приятно гореть, что-то движет Ли, подсказывает и касается плеч, обжигая теплом, как если бы это был разгар лета: спаленная солнцем трава хрустит под ногами, крошится, и словно нержавеющий восход режет. Веки краснеют, Феликс тянется к лицу, замечая, что губы разрываются, а по щекам текут слезы. Он смеется? Все поглащено в пелену, в глаза врезается острие света, Ли нащупывает дверь, кажется она горит. Или может она настолько холодна, что разобрать ее температуру нет возможности? Сзади что-то хлопает. Темно. Феликс может разглядеть через полуприкрытые веки оранжерею, которая воплощает собой Эдемский сад. Руками тянется к ветвям, нащупывая сидения. Нет. Это зал, вросший в сад. Ли поднимает голову вверх, теперь он смотрит четко на сцену, от которой исходит единственный источник света, а на ее краю сидит фигура. — Лизандр! — Феликс произносит одними губами, потому что горло сжимается от страха и желания, а слова громко разбиваются о стены. Он безмолвно просит позволить подойти ближе, высматривая хотя бы какой-то ответ. Ноги медленно начинают уходить в глубь теплой травы, руки только крепче впиваются в мягкое сидение окутанное цветами. Слышится нежная мелодия. Фигура поднимает ноги с края, чтобы сесть на корточки, и вытягивает руки, словно зовет свою собаку.

Feeling kind of sick tonight All I've had is coffee and leftover pie It's no wonder why...

Ли хватается за каждое сидение, мнет яркие цветы на вьюнах, толкается ногами, что есть сил. Оголодавший, старается набрать в легкие как можно больше воздуха, ощущая напряжение. Зал утопает в уюте и безопасности, обвалакивает все тело Ли, от чего становится так свободно и легко, он шопотом подпевает:

Still you take up all my mind

I don't even think that you care like I do

I should stop

Heaven knows I've tried.

Лизандр терпеливо ждет, окутанный рассеющивающимся желтым светом прожектора. Он ждет. Он ждал все это время, смакуя прозрачное печенье и напевая строчки излюбленных песен.

One day

I will stop falling in love with you

Some day

Someone will like me like I like you.

Взгляды встречаются, находясь на расстоянии полутора метров, Феликс не решается пойти ближе – страшно. Зияющая рана на груди предстает во всей своей кровавой красе, и страшно от того, что она станет шире, больнее. Но Хенджин сжимает ладони приглашая к себе с нежнейшей улыбкой. — Ты плакал? — Хван нежно берет в руки лицо Феликса. Водит большими пальцами по щекам, проводит по мокрым дорожкам, гладит по голове, убирает листья и смотрит так, словно прошла вечность с последнего раза. — Нет, с чего ты взял? — Ты не пошел танцевать один раз, хотя всегда выходил. — Мило, что ты такое замечаешь. Но я не плакал, — Ли жмется к чужим теплым рукам, прекрывая красные от слез глаза, и сам того не понимая, улыбается. — Ты покрасился. — Почему не я? — он пытливо смотрит и вытягивает руки, чтобы помочь Ли забраться на гигантскую сцену, с которой виднеются все очертания сада, будь немного посветлей, они бы разглядели арку из роз и фантан, но Ли все молчит. — Я ждал тебя. Опять слышно музыку, чужие руки скользят от плеча вниз и ведут Феликса за собой в центр. Хван начинает медленно двигаться и Ли понимает – начался котильон. Их руки крепко сплетены между собой, Лизандр придерживает правой за спину, Гермия обнимает за плечо. Феликс соврет, если скажет, что не мечтал об этом, потому отдается чувствам и рукам кавалера, что мчит вперед то щелкая шпорами, то кружа Ли, то падая на колено, заставляя танцевать вокрег себя. А Гермия все несется, и сам поворот головы придает дразнящую ауру непостижимости. Под конец, когда уже слышно усыпляющий шелест листье и цветов, Феликс прижимается к Хвану, к этому теплу, к летней ночи, что тот излучает, кладет отяжелевшую голову тому на плечо, прикрывая текущие веки. Мягко смеется, до звенящих искр, до того, что начинает зашивать свою рану и ощущает чужие руки. Он тихонько признается: — Я хотел убить тебя, я хотел, чтобы ты почувствовал какого мне, я мечтал о том, что ты не смог вонзить так глубоко свой нож. — от куда-то изнутри вырывается этот жалобный скулеж. — Все это время я ел призрачное печенье и звал тебя, но где-то в глубине души знал, что ты можешь не услышать. Я будто бы знал тебя всю жизнь, и ощущал вечную потерю чего-то. — запинается. Обхватыевает руками чужое лицо и улыбается при виде слез. — Извини, что сделал тебе больно. — Я, кажеться, могу в любой момент уснуть. Объятый солнцем, мягкой травой под ногами, сладким воздухом, что заполняет зал и легкие, тело становится невесомым, его давит к земле, Ли теряется. И где-то мягким эхом слышится мелодия:

Until then I'll drink my coffee

Eat my pie

Pretend that we are more than friends

Then of course I'll let you break my heart again...

Перед глазами темнота, от куда-то справа светит слабая лампа. Было бы комфортно, если бы не страшный холод и ощущение жесткого покрывала. Феликс поворачивает голову направо – стена. Висит календарь 2029 года, все числа перечеркнуты красным маркером до середины января 2030. Ли Феликс провел в летаргическом сне 7 лет, а у Хенджина расцветала зияющаяя рана в груди, которую так никто и не зашил.

Как тот актер, который, оробев, Теряет нить давно знакомой роли, Как тот безумец, что, впадая в гнев, В избытке сил теряет силу воли, —

Так я молчу, не зная, что сказать, Не оттого, что сердце охладело. Нет, на мои уста кладет печать Моя любовь, которой нет предела.

Так пусть же книга говорит с тобой. Пускай она, безмолвный мой ходатай, Идет к тебе с признаньем и мольбой И справедливой требует расплаты.

Прочтешь ли ты слова любви немой? Услышишь ли глазами голос мой?

Уильям Шекспир

23 сонет