***
Иногда в жизни так случается, что приходится жертвовать многим: отказываться от родных, от только что недавно образованной семьи, от клана и собственных приоритетов. В мире, где правит кровь и жестокость, есть ранговая система внутри клана, простое ненужное слово — пустышка. Маленькая снежинка в океане ледников.
Рики, к сожалению, представлять такое не надо — альфе действительно пришлось отказаться от семьи в угоду древнейшего вампира клана. Призвать на очередное дело важнее воспитания собственного наследника. Никого и не волнует, что у кого-то образовывается молодая семья.
Клан — первое место; и нет ничего главнее клана.
Нишимура пришлый с востока; там свои правила и действия, свои законы и наказания, спутник же юного вампира с севера — свободой сквозит за километр, поэтому Рики он и не понимает. И не прощает, запрещая видеться с маленьким, буквально новорожденным сыном.
Но вот черноволосый стоит на пороге некогда родного дома и летучей мышью проникает внутрь. Он знает, что не имеет прав на это, но скука и тоска по омеге — сильнее, чем страх перед ослушанием древнейшего. И даже если с разлуки и окончания семейной жизни проходит целых три года.
Он проходит в гостиную, убаюканную тишиной и темнотой. Вокруг окна все также стоит рабочее кресло японца, в котором молодой альфа любил сидеть и наблюдать за тем, как Чонсон занимался своими делами. Их союз ошарашил многих в обоих кланах и, казалось, только японский клан решил помешать им. Родители Пака были рады и приветливы с альфой, они даже обменялись номерами телефонов и приглашали к себе в гости. Как-то помнится, что Нишимура хотел свозить Чонсона погостить к родителям, но тут случилось то, что должно было случиться.
— И какого черта тебя принесло сюда? — голос Чонсона звучит сонно, но озлобленно. Он не включает свет в гостиной, потому что вампирам это в принципе не нужно. Ощущение — лучший способ узнать все и вся.
— Я учуял тебя еще за несколько метров от дома, — признается омега, но к младшему не подходит.
Рики сам оглядывает старшего с ног до головы, подмечая про себя то, что светлый оттенок волос очень Паку идет.
— Я тоже рад тебя видеть, Сон-и.
Альфа нагло улыбается, потому что чужая враждебность — напускная защита. Чонсон злиться для виду, и его вполне можно понять. Остаться одному на руках с грудным ребенком — такая себе перспектива, поддержка со стороны — нулевая, а растущий организм требует многое. Как тут не злиться?!
Чонсон хочет обнять ночного гостя, но не торопится. Нужно узнать, зачем этот противный и вредный альфа притащился к нему в такой поздний час.
— Если ты скажешь мне, что пришел сюда, потому что соскучился, — я тресну тебе, — предупреждает его блондин, но уголки его губ выдают своего обладателя. Улыбка, хоть не такая и широкая, появляется на молодом лице, и Нишимура замечает аккуратные маленькие клыки, которые так любили впиваться во время
мин… Так, любезнейший, стоп!
— У меня есть не только ты, — альфа не перестает улыбаться и все-таки наступает, заставляя омегу пятиться назад. Желательно в сторону спальной. — Я хотел увидеть нашего сына.
— Ты оставил нас, — грусть омегу все-таки настигает, а ядовитая обида завладевает сознанием. Голос берет цепкое чувство справедливости разобраться во всем.
— Мне пришлось, Сон-и, иначе они могли окончательно отнять вас у меня, — Нишимура никогда не говорил причину ухода своему мужу, и пусть они официально не были в разводе. Сейчас альфе кажется, что самое время во всем признаться. — Клан изначально был против нашего союза, но теперь все иначе.
Пока Рики делится душевным разговором, оба вампира доходят до спальной, где рядом с просторной кроватью омеги стоит маленькая кроватка, в которой лежит самый настоящий ангел.
— Он часто спрашивает про тебя и скучает, — признается Чонсон и смотрит на то, как наклоняется перед колыбелькой Нишимура и целует ребенка в лобик.
— Не поверишь, как сильно скучал я, клыкастик, — обращаясь уже к маленькому альфе, Рики еле сдерживает слез.
Но сейчас нужно выпросить прощение у омеги. И Рики уже знает, как это сделать.
— Знаешь, — начинает он обращаться к старшему, присаживаясь на их когда-то совместную кровать, — раньше от тебя пахло опасностью, а теперь — молоком.
Нишимура оказывается непозволительно близко к чужому лицу и готов вот-вот сделать шаг вперед, чтобы не просто оказаться рядом — больше не отпускать.
Чонсон усмехается. — Раньше от тебя надо было спасаться, идиот, — вспоминая моменты ухаживания японца, омега даже успевает вскользь расплыться в нежной улыбке, но вспоминает, что еще слишком рано для этого, — а сейчас малыша надо кормить.
Чужое лицо вот-вот все-таки треснет от искренней улыбки. — Все еще получает лучшее? Ему ведь почти три года скоро.
— Ага, — голос омеги становится почему-то тише, а их носы практически соприкасаются друг с другом, жаждая наконец-то получить долгожданное уединение.
— Я тоже хочу, — одними губами, практически съедая чужой воздух.
— Хоти, — несчастный миллиметр, и
пропасть.
Они сами не понимают, как начинают целоваться, но тоска по ласке друг друга заставляет их утопать в этом, поэтому отказывать — настоящее преступление.
Домашняя футболка, в которой так любит спать омега, задирается кверху, почти к самой шее, и Рики голодным взглядом скользит по телу своего мужа, ясно осознавая,
что именно он хочет сделать. Его нежный и влажный язык обводит пухлый сосок, в котором кажется столько молока, что целый детский сад можно накормить. Ну, или одного наглого и неугомонного альфу. Японец ведет себя мягко, трепетно и слишком нежно, заставляя Чонсона ощущать себя хрусталем; будто и не было разбитого сердца три года назад, будто все раны успели затянуться.
Пак прекрасно понимает и знает, почему Рики ушел тогда, но ведь он мог сказать… А не исчезать так, словно у того никогда семьи и не было.
— Тебе не больно? — шепчет альфа и целует сосок, после снова касается губами, теперь более уверенно обхватывая его.
Он прислушивается к шумам в целом, потому что в комнате находится еще и маленький альфа. Им нужно быть осторожным, максимальным образом.
— Больно. Прямо здесь, — Чонсон вдруг берет ладонь альфы и кладет ее в район своего бешено бьющегося сердца. — Здесь больно, — и от этого у Нишимуры перекрывает кислород.
— Прости, Чон-и, — он целует это место, которое недавно показал светловолосый. Голос альфы такой спокойный, но вызывающий шквал эмоций. — Прости, мой хороший, — он поцелуями-бабочками возвращается к соскам омеги, теперь не стыдясь припадая пухлыми губами к левому и ощущая, как рот наполняется теплым молоком. Жажда похлеще обращения в вампира захватывает японца, и он жадно причмокивает, заставляя омегу метаться по простыням. Сладкое чувство заполняет низ живота и вызывает возбуждение, а здравый смысл покидает взрослую голову, уступая место наслаждению.
Дыхание сбивается, а ласки становится только больше — Нишимура уже спускается к тазобедренным косточкам Чонсона, не забывая постоянно целовать. Он извиняется так, и Пак не выдерживает.
Он резко приподнимается и заставляет Рики улечься на кровать спиной, тоже ощущая острый голод, — немного другой, нежели у альфы. Седлая бедра младшего, Чонсон наклоняется корпусом вперед и все-таки своими маленькими, но безумно острыми клыками впивается в нежную кожу шеи, глубоко проникая и ощущая, как медленно струйки крови наполняют его рот. Все внутри будто меняется, обновляется, а Рики придерживает омегу за бедра, позволяя насытиться собой.
Знает, что потом будет следующим его раунд.
— Оставь мне крови хоть немного, кровосися, — шутит младший, но слышит чужое недовольное шипение.
— Я должен сделать тебе больно в ответ, разве не так?
— Так, моя мышка, но делаешь только приятней, — он сильнее сжимает чужие бедра в цепком захвате и приподнимает корпус, чтобы губами вновь оказаться на набухших сосочках. — Они такие вкусные, ты бы знал.
Язык очерчивает ореол, пока второй сосок аккуратно сминают напористые пальцы. Альфа не при гоне, но так хочется предаться полной страсти и отпустить возбуждение, что сносит крышу. Чонсон пятой точкой чувствует чужой вставший член и лишь сильнее начинает елозить задницей, потому что сам возбуждается от манящих манипуляций темноволосого.
Язык и губы становятся напористыми, ладони уже сминают и отлаживают сочные ягодицы — остается дело за малым, но…
Они не одни в спальной, а Чонсона точно надо будет заткнуть — он слишком громкий, когда занимается сексом с Нишимурой.
— Доведем до конца твое извинение позже, милый, — он вдруг останавливается, хотя явно понимает, что даже такого малого действа альфе хватает, чтобы позорно кончить и запачкать нижнее белье.
Нишимура ухмыляется, теперь губами лезет целоваться к Паку. — Отвезем сына к твоим родителям и устроим второй медовый месяц?
— Я высосу из тебя всю кровь! — угрожает Чон и впервые широко улыбается. Он не злится на альфу, он все понимает.
— А я вылижу тебя, а потом наши языки будут сливаться в танце макабра.
Что ж, Чонсон не против такого исхода событий.
***
