Я хочу

Нет, это не любовь, ни в коем случае, вы что, мадам, ополоумели, но это желание. Если Уэнсдей хочет - значит можно. Если Уэнсдей хочет - она получает. У Уэнсдей всегда были свои принципы. Свое видение жизни и её порядков. Только её мысли, только её эмоции, только её желания. Это то, что всегда ставилось на вершину пирамиды: то, чего она хочет. Другое дело, что ее довольно редко что-то захватывало настолько, что она начинала этого по-настоящему хотеть. Но все-же, такие вещи были, и если уж Уэнсдей получала "хотелку", то её берегла изо всех сил. Досадным исключением являлся домашний скорпион, но как она осознала много позже, его несчастная смерть была не её виной. Печатная машинка тоже являлась её своеобразным достижением на поприще исполнения своих желаний. Уэнсдей гордилась и машинкой и собой, иногда пытаясь остудить свою привязанность к "куску металла", но, не очень успешно, так как особо не усердствовала. Список желаний у Уэнсдей был небольшой, а список неисполненых желаний - и того меньше. Но пункты не отмеченные воображаемой галочкой все же оставались, а если быть точнее, то один единственный пункт. Ксавьер Торп. И будь неладен тот день, когда она осознала, что хочет его до одурения. Это желание появилось незаметно, и всё таким же оставалось, пока не выросло до размеров левиафана и не затмило собой остальные... Пока не затмило собой всё. Возможно это звучит слегка пафосно, Уэнсдей признает, она имеет к нему некоторую склонность, но, давайте хотя-бы попытаемся быть честными: это "все" , было именно так, как звучало. И Аддамс не берется представлять, что бы случилось, если бы она не была так хороша в самоконтроле. Потому что Ксавьер Торп, нет не милый, Боже упаси, типун на язык, голову с плеч, но очаровательный. Потрясающий. И наверняка очень вкусный, но это уже из раздела гастрономическо-сексуальных фантазий. В последнее время желание его укусить можно приравнять к навязчивой идее. Кажется, она где-то слышала, что когда оборотни находят себе пару, они её метят. Кусают, глубоко и не слишком приятно, метя между шеей и плечом. После этого, никто, будь то благородный волк или подзаборная шавка, на человека не посмотрят, ясно становится всем: он занят, проваливайте. Лёжа в кровати Уэнсдей раздумывает о том, как бы она это сделала. Возможно он бы вскрикнул от неожиданности, всё же такое больше клыкастым присуще, а не саркастичным девочкам-готам. Или сразу попытался бы оторвать от себя, хотя если б и попытался у него не вышло бы ничего, Уэнсдей сильнее. А может, промолчал бы. А может, прижал бы ближе, вплелся руками в волосы, стянул резинки с кос. А может, чуть слышно застонал бы. А может укусил бы в ответ. На последней мысли Уэнсдей гулко сглатывает. К щекам не прилило ни капли, но внизу живота собрался тёплый приятный комок. Лёжа в кровати, Уэнсдей раздумывает о том, не может ли ликантропия передаваться воздушно-капельным путём.