"Скажи мне, что ты любишь меня"

~ декабрь 1994 Зимние северные ночи напоминали мне тяжёлый, бархатный занавес. Способные в несколько мгновений заполонить собой всё вокруг, они наступали очень рано. Темнота, подобная громадному мастифу цвета нефти, принималась обгладывать кости света практически сразу после обеда, оставляя на месте солнца крошки звёзд и хрусталь упавшей ещё ниже температуры. Тот день, хоть и воскресный, не был исключением. Мы совсем недавно вернулись домой, но уже забрались в нашу видавшую, вероятно, всё в этой жизни кровать. Холод был решительный: мороз как будто хрустел на выдохах и угрюмо щекотал нос на вдохах. Моё тело, заботливо укутанное тобой в большое тяжёлое одеяло, уже успело привыкнуть к бесконечным слоям одежды. Ты же полусидела-полулежала лишь в одной футболке. Моя голова удобно устроилась у тебя под боком, чуть касаясь груди. Пальцы твоей левой руки лениво путались в моих волосах. Правой ты аккуратно держала книгу. Свет от небольшого ночника, стоящего на тумбочке, грел собою вкусно пахнущие страницы. Очередной "Ремарк". У тебя много его книг. Кажется, где-то были даже на немецком. Ты забрала сюда все. В твоей сумке их было больше, чем одежды и в разы больше, чем словарей или пособий. Я задумалась. Вопрос вырвался сам собой. - Динка, а почему Ремарк? Ты ничего не ответила. Твоя рука по-прежнему гладила меня по голове. Глаза же ловко бегали по серым словам на желтоватой бумаге. Я немного повернула голову и легонько коснулась губами твоей левой груди, скрытой лишь одной футболкой для сна. Под мягкой выцветшей тканью мгновенно обозначилась горошина соска, раздробившая нежную кожу бисером мурашек. Я отчётливо услышала твой вздох. Рука, ласкающая мои волосы, остановилась. Ты отложила книгу и посмотрела на меня сверху вниз. Я улыбнулась. Ты аккуратно в очередной раз заправила мне прядку за ушко. Твоё лицо тоже озарилось едва заметной улыбкой. Такой сладкой... такой манящей... Ты снова начала гладить меня по голове. Я прильнула к тебе ещё ближе. Господи, как же хорошо... Я отчётливо слышала твоё сердце. Ядро твоей вселенной. И моей тоже. Остановится, и всё - конец. Солнце погаснет не в строчках в блокноте, а по-настоящему. Я ещё раз намеренно приложила ухо к твоим рёбрам. Стучит. Раз, два, три, четыре, пять... бьётся маленькой, гордой птичкой. Любимой птичкой. Я снова касаюсь тебя губами - выдыхаю в самый кончик нижнего ребра. Твои пальцы опять замирают на несколько мгновений. Я жмурюсь под тяжестью твоей ладони. Но даже с закрытыми глазами чувствую, как ты улыбаешься мне в ответ. Усталость берёт своё. Меня начинает клонить в сон. С трудом борюсь с густеющим морфием. Не хочу спать. Хочу тебя слушать. И не только слушать. Твой голос - мой самый опасный афродизиак. Слышу твою гнусавую "р", колючие сиплые выпады и пропадаю. Чувствую, что нега начинает потихоньку отступать и снова обращаюсь к тебе. - Ну Динечка... расскажи, пожалуйста... Ты, которая всё это время просто любовалась мной, не прекращая при этом гладить по волосам, улыбаешься и, чуть-чуть наклонившись, оставляешь поцелуй на кончике моего носа. - Что тебе рассказать, Свет? - Почему Ремарк? Почему не Хемингуэй? Не Буковски? Ты опять улыбнулась. - Ты по какому принципу их сейчас называла? - Просто так, Динь. Честно. Но мне правда хочется знать, почему именно Ремарк. Он же вроде о войне всегда писал... Ты начинаешь смеяться. Отложив книгу на тумбочку и погасив ночник, ловко ныряешь ко мне под одеяло и привлекаешь ещё ближе к себе. Наши ноги переплетаются, а я судорожно втягиваю воздух у основания твоей шеи. Он здесь сладкий и тягучий. Тёплый. Даже марципановый. Совсем-совсем домашний. Совсем родной. Ты терпеливо ждёшь, пока я заново устроюсь на твоей груди и выжидающе на тебя посмотрю, а потом снова заходишься в лёгком смехе. Ожидание в моём взгляде сменяется недоумением. Ты коротко целуешь меня в лоб и, всё ещё храня голосом последние смешинки, переспрашиваешь: - О войне?.. Опять смешок. А мне почему-то становится очень стыдно. - ...война, конечно, войной... Ты прекращаешь смеяться. - ...но ты знаешь, как он любил? Я замираю. Твой взгляд чист и искрит азартом самой искусной огранки. Я же лишь растерянно мотаю головой. - Расскажи, Динь... Ты ставишь себе мысленно какую-то пометку и начинаешь. - Он встретил её случайно. Кажется, в каком-то ресторане. Она сидела там с режиссёром, который буквально только что отснял её в фильме, сделавшем её звездой. Он тоже знал того режиссёра - подошёл поздороваться. Он предложил Ремарку к ним присоединиться... Я осторожно вклиниваюсь в твой рассказ. - Динечка, а как её звали? Ты улыбаешься куда-то в пустоту. - Марлен Дитрих. - Немка? - Да, так же, как и он сам. В тот день в ресторане между ними сразу что-то произошло - столкнулись две родственные души. Две глыбы. Тот режиссёр, улучив момент, удалился, а они так и продолжили сидеть дальше... Ты немного помолчала. -... они были вместе около трёх лет. Она была для него всем. Вылечила от депрессии и даже, поговаривают, от импотенции. Они были очень счастливы... Я слушала очень внимательно. Тонула в твоём голосе и растворялась от нежных касаний твоих рук - они всё ещё рисовали одной тебе понятные узоры в моих волосах. -...расстались, как в кино. Он терпел, терпел... и перестал. Но любил её потом всю жизнь. Они вроде продолжили переписываться. Вот... Ты потянулась к тумбочке и вернула книгу обратно. -... это его письма к ней. Её письма к нему сожгла его жена. Но эти тексты называют отдельным любовным романом... Я только собралась снова к тебе обратиться, но даже не успела вдохнуть, как ты меня опередила. -...знаю, знаю. Хочешь, чтоб я тебе что-нибудь прочла. Слушай. "Любимая - я не знаю, что из этого выйдет, и я нисколько не хочу знать этого. Не могу себе представить, что когда-нибудь я полюблю другого человека. Я имеюв виду - не так, как тебя, я имею в виду - пусть даже маленькой любовью. Я исчерпал себя. И не только любовь, но и всё то, что живёт и дрожит за моими глазами. Мои руки - это твои руки, мой лоб - это твой лоб, и все мои мысли пропитаны тобой, как белые холстины коптов пропитаны тысячелетним невыгорающим пурпуром и королевским цветом золотого шафрана..." Ты замолчала. Твоя рука, которая просто покоилась на моей голове во время чтения, снова пришла в движение. Я повернулась так, чтобы видеть твои глаза. Они дальше скользили по строчкам. Ты шевелила одними губами, а потом, дойдя до конца страницы, улыбнулась. - Знаешь, Кузнечик, я не знаю, почему я не могу писать так же, как он. Иногда готова рвать на себе волосы от злости. Представь, однажды мы станем богатыми и знаменитыми, и весь мир увидит мои жалкие записки к тебе... Я взбунтовалась. - Ничего они не жалкие! - Жалкие, жалкие... о филфаке, погоде мотоцикле и... - Не продолжай. Я позорно прячу взгляд. - Я не прощу себе, что смела писать тебе о ней. Ничего не говорю в ответ. Больно. Нахожу под одеялом твою коленку и примирительно сжимаю. Ты будто выдыхаешь. - Светик, пообещай мне одну вещь. - Какую? - Если вдруг будешь брать мои книги, никогда не трогай "Триумфальную арку". - Почему? - Просто не трогай. - Если не скажешь почему, не отдам тебе твои письма, когда мы станем богатыми и знаменитыми. Я и так не хочу. А если будешь секретничать, новый Ремарк из тебя точно не получится... Улыбаюсь и ловлю твой растерянный взгляд. - А ведь и правда, Свет. Они познакомились из-за друга-режиссёра. Нас столкнула лбами Ветка. Он казался ей воплощением мужественности, она ему - идеалом женственности...они... - Тормози, тормози... - Я серьёзно! - Динь, оставь это всё. Лучше скажи, почему мне нельзя читать ту книгу. Ты снова молчишь. - Правда хочешь знать? - Да. Пауза. - Он написал её в память об их отношениях. После расставания. Я не хотела бы, чтобы её читала. - Динь... - Пожалуйста. Я хочу... Ты медлишь. Явно пытаешься собраться с мыслями. -... я хочу, чтобы если что, у тебя на память обо мне осталась одна из самых красивых книг Ремарка. В которую он вложил частичку невероятной любви... святой... и... Я прерываю тебя. Не могу. Не хочу слушать дальше. - Я её не прочту. - Спасибо. Ты коротко улыбаешься, снова вылезаешь из тепла и пытаешься пристроить книгу с волшебными письмами на тумбу. Твоя футболка задралась. Я едва слышно сглатываю. К горлу подступает волна желания. Кончики пальцев начинают вибрировать. Хочу тебя. Такую искреннюю. Боящуюся. И такую мою. Твою финальную фразу я слышу уже через пелену марша крови в собственных ушах. - А насчёт нашей встречи - увидишь! Про неё будут слагать легенды!.. Я улыбаюсь твоим словам и касаюсь ненароком обнажившегося участка твоей спины. Ты резко замираешь. В темноте твоя кожа кажется жемчужно белой. Я осторожно двигаюсь к тебе ближе, ведя при этом рукой вверх, оголяя тем самым ещё больше твою трогательно небесную спину с будто нарисованной цепью позвонков. Твоё дыхание стало почти беззвучным. Изловчившись, ты сама скинула футболку и обернулась ко мне. Спина не шелохнулась - поворот был выполнен лишь головой. Твоя нагота меня поразила. Будто не страшившаяся холода, мраморная в каждой мышце, она заставляла сложить оружие и выбросить белый флаг. И любить тебя. Долго. Нежно. Сладко. Так, будто завтра внезапно отменили... Твои глаза выглядывали из-за молочного плечика и снова смотрели на меня сверху вниз. Я подтянулась ещё ближе и оставила невесомый поцелуй на выступающей косточке твоего запястья. Наконец села, выбравшись из-под ставшего чрезмерно неподъёмным одеяла, и сразу же обняла тебя со спины. Ты мгновенно откинулась мне в объятия и призывно подставила шею. Я послушно коснулась её нежности губами - тонкая нить бьющейся вены дрожала под их прикосновениями ещё ярче. - Свет... не мучай... Я аккуратно дотронулась до твоей груди. Твоё дыхание резко участилось. Земляничные соски моментально затвердели под моими пальцами. Их тепло казалось огненным. Я почти с садистским удовольствием издевалась над ними, выцеловывая твои плечи, иногда на мгновение переключаясь на сладко пахнущий затылок. Твои редкие стоны, бархатные, идущие с самых кончиков связок, утягивали моё сознание в бездну вязкого невозврата. Моя правая рука соскользнула с твоей груди вниз. Ты мгновенно раздвинула ноги. Твои ступни едва ли не соскальзывали с края кровати. Мои пальцы, блестящие от твоей влаги, хлёсткими, но неторопливыми движениями касались входа. Но не спешили. Я чуть-чуть подалась вперёд и поцеловала мочку твоего ушка. Ты, судорожно вдохнув, нетерпеливо двинула тазом навстречу моей руке. Я лишь улыбнулась тебе в плечо и с новой силой сжала твою всё ещё пленённую моей левой рукой грудь. Ты вскрикнула и, снова обернувшись, посмотрела на меня почти с мольбой. Такому взгляду невозможно отказать. - Поцелуй меня... Ты доверчиво потянулась к моим губам. И ровно в тот момент, когда твой язык привычно прошёлся по кромке моих зубов, мои пальцы пришли в действие. Ты застонала прямо мне в губы и углубила поцелуй. Но ненадолго. Очень скоро твоя голова замерла где-то в районе моего плеча. Сама же ты стала совсем открытой. Твоё тепло будто перетекало в мою кисть. Ты не двигалась - лишь подчинялась каждому толчку, иногда шепча одним дыханием наивную связку из трёх букв - "ещё... ещё... " Твои шея, грудь, плечи... - всё стало влажным. Целовать их стало ещё слаще. Я вдыхала снова и снова запах твоего тела и понимала, что схожу с ума. Не могу надышаться тобой. Тобой. Самой любимой и желанной. Самой моей. Твои мышцы напрягаются. Стоны становятся бессвязнее. Моя рука, словно подчиняясь негласному приказу, ускоряется. В тот момент, когда тебя начинает накрывать долгожданный оргазм, я почти хищно целую основание твоей шеи. Мои пальцы всё ещё в тебе - толком не двигаются, лишь гладят истерзанную ими же плоть. Сквозь твоё невосстановившееся дыхание я внезапно слышу шёпот: - Sag mir, daß Du mich liebst, Кузнечик... Отвечаю также тихо. - Динечка, не понимаю... - Скажи мне, что ты любишь меня, Свет... - Люблю... Девочка моя, конечно люблю... Снова целую тебя в плечо. Ты улыбаешься. И я не могу не улыбнуться тебе в ответ.