Живая

                            Ей было не все равно.        Инид выбирала выражения, чтобы увидеть в глазах Уэнсдэй хоть что-то, что могло дать повод остаться. Инид искала возможность увидеть в этих глазах хоть что-то, малейший намёк на ту «нормальность», которую ей хотелось бы видеть в ней.        Боже, пусть одевается во все чёрное, окутает мглой всю комнату, сожжет всю школу собственными руками, но, пожалуйста, хотя бы один намёк на то, что Инид — не просто инструмент в её руках.        Фраза за фразой. Инид спускается к высшей степени отчаяния, на самое дно морали, начиная, превозмогая собственные принципы, задевать Уэнсдэй, как ей думалось, за живое. Хоть за что-нибудь.        — Хоть не вызываю у других мигрень стуком пишущей машинки в попытке написать очередной бездарный и глупый ужастик, — выпаливает Инид и тут же вздрагивает, потому что взгляд Уэнсдэй дёрнулся вниз, впервые за их общение избегая прямого контакта.        Инид почувствовала, что все-таки задела её. И ей это не понравилось.        Она сделала шаг в сторону Уэнсдэй, но та, мгновенно отступив назад, развернулась и снова села за стол, начиная колотить пальцами по пишущей машинке.        — Так не задерживайся здесь, — прерывается на доли секунды, прежде чем продолжить печатать.        Инид чувствует всё ту же беспомощность, но уже вперемешку с виной за свои слова. И, несмотря на мысль об извинениях, делает глубокий вдох, полный желания, прежде чем выскочить из некогда любимой комнаты.        Стоило двери хлопнуть, Уэнсдэй прекращает печатать. Тишина. Она вытаскивает лист, на котором не было ни единой связной мысли, прежде чем смять и бросить в урну.        Она выходит из комнаты, чтобы продолжить свое расследование.        Эта библиотека своевременно стала для неё настоящим открытием. В поисках информации о монстре, она нашла здесь парочку занятных книг, к которым с удовольствием бы вернулась, если бы у неё было лишнее время.        Ступени стали знакомы ногам уже интуитивно — Уэнсдэй быстро спускалась по ним, быстро пробегая взглядом по библиотеке, чтобы высмотреть, в какой части полки ещё не были ею исследованы.        И вдруг останавливается, встречаясь взглядом с Ксавьером. Тут же возникает желание развернуться, подняться обратно, отложить это работу над расследованием на утро.        — Уэнсдэй! — окликает её, когда она действительно разворачивается.        Когда девушка снова смотрит на него, взгляд становится другим — Ксавьер уже не видит в нем того же, что секундами ранее.        Он давно заметил, как умело, на самом деле, Уэнсдэй прячет то, что испытывает. Не к нему — в целом. Может, от страха; может, от непонимания; может, для защиты. Но он точно знал.        Ей было не все равно.        — Что ты здесь делаешь? — спрашивает она, чуть щуря глаза. Ксавьер сначала не отвечает, несколько мгновений неотрывно глядя в её глаза. Они сами по себе были чёрными, но в темноте этой библиотеки казались двумя бездонными колодцами, в любой из которых Ксавьер бы хотел прыгнуть с разбегу. Утонуть, остаться.        Он чувствовал себя идиотом. Придурком. Просто умалишенным.        Как будто ему было мало лжи и обвинений от Уэнсдэй. Ксавьера это задело, он чувствовал себя растоптанным, и все равно здесь, глядя в глаза Уэнсдэй, чувствовал, что, черт возьми, его беспокоит то, что он смог разглядеть в её глазах, когда она не пряталась от него.        — Что случилось? — спрашивает он прямо, игнорируя её вопрос. Уэнсдэй очень уж долго молчит, глядя на него, прежде чем снова развернуться.        — Я ухожу.        — Подожди, — он абсолютно невольно касается её плеча, но тут же убирает руку. Это заставляет её остановиться, но лишь на секунду.        Она всегда была одна. Ей положено быть одной. Инид была права, когда приняла решение держаться от Уэнсдэй подальше. Ксавьер тоже должен на это решиться.        И тогда Уэнсдэй начинает говорить. Сыпет обвинениями, глядя ему прямо в глаза. Специально выбирает слова пожестче.        И тогда Ксавьер опускает руки, сжимая в кулаки. И Уэнсдэй это видит, несмотря на темноту, несмотря на то, что старалась держать взгляд на его лице.        Ей всегда говорили, что ей положено быть одинокой, и Уэнсдэй это нравилось. По крайней мере до поступления в Невермор.        Однако…        — Ты не знаешь, кто тебе друг, а кто нет, —в какой-то момент говорит Ксавьер, прежде чем быстро покинуть библиотеку.        Так правильно.        Так нужно.        И, несмотря ни на что…        Ей было не все равно.