five days to fall in love with Wednesday Addams.

      Уэнсдей считает, что Энид стоило бы повзрослеть; не всё в реальном мире радужное и розовое, приятное, длительное. Энид не думает о том, что люди бывают плохими, о том, что добро не всегда справляется со злом, о том, что вещи, кажущиеся вечностью, могут закончиться без предупреждения.       Уэнсдей никогда не улыбается и с преобладающей долей скептицизма замечает малейшие отклонения от идеала, Энид же бесперестанно заливисто смеётся и небрежно пропускает бросающиеся в глаза грубые ошибки, списывая всё на допустимость погрешности.       Уэнсдей знает, что эмоции в уравнении с неизвестной приводят к единственному результату: неоправданной слабости. Энид не стесняется при всех взвизгивать от смеха или захлёбываться слезами, потому что ей это к лицу; вся живость Энид, каждое её чувство будто выверено с той же предвзятой самокритичностью, что характерна для черствости Уэнсдей.       — Ты знала, — вваливаясь в комнату и бесцеремонно вторгаясь на мрачную её половину, выдвигает обвинения Энид, — Ты знала, черт его подери!       Уэнсдей с неким безразличием, но отчасти оценивающе окидывает взглядом растрепанную Энид. Светлые волосы, стояли чуть ли не дыбом, не уложенные, как обычно, а голубые глаза были переполнены слезливой жалостью.       Наконец-то их ждал нормальный, совершенно неприятный разговор, к которому Уэнсдей готовилась чуть ли не с первой встречи с Энид.       — Имею ли я возможность уточнить? Слишком большое количество известной информации вводит меня в заблуждение, — саркастично отзываясь о содержательности высказываний Энид, произносит Уэнсдей, почти ликуя.       Хорошие девочки, как Энид, обязательно ломаются — нужно лишь время и давление определённой силы.       Хорошие девочки, как Энид, предпочитают убиваться по злосчастным парням и выкладывать отретушированные фотки в какую-нибудь из дьявольских соцсетей, ожидая публичного одобрения.       Хорошие девочки могут открыть в себе привлекательную стервозность, а после и вовсе перейти на сторону зла.</i>       — Я про Йоко. Про Йоко и Аякса. Как ты могла не сказать, что они обжимаются по всем углам Невермора? — Энид уже не зла, а совершенно отчаянна; раздирающие грудную клетку чувства отказываются исчезать, растворившись в пространстве. Глаза щиплет от концентрированно солёных слез, обида переполняет радужку, плещется где-то на склере.       — Ты не желала слушать ничего о «мистере совершенство», Энид. Может, я и не пыталась разубедить тебя в необходимости идеализировать все физиологические процессы Аякса, но ты настолько погрузилась в свои чувства, что вытащить из болота тебя вряд ли бы удалось, — Уэнсдей равнодушно поправляет рукав пиджака, откидывается на спинку стула и складывает ладони на коленях, предварительно расправив складки на юбке.       — Ты должна была открыть мне глаза, — сокрушается Энид, все-таки отступая на свою половину комнаты, — Ты ведь так любишь причинять людям боль.       — Когда я успела оказаться у тебя в долгу? — все тем же тоном говорит Уэнсдей, рассматривая маникюр, — Тебе ведь больно сейчас. И больнее, чем если бы я предупредила раньше. С моей стороны всё сделано верно.       — Я хочу ответить злом на зло. И не знаю, кому больше: ему или тебе, — Энид сдвигает брови к переносице, и это значит только одно: её светлая голова генерирует какой-то мрачный план.       И, разумеется, в разум Энид пробирается чудная мыслишка.

//

      — Всё ещё не осознаю, почему я на это согласилась, — Уэнсдей идёт по коридору и чувствует, как у неё начинается тахикардия; Энид крепче сжимает ладонь Уэнсдей в своей и широко улыбается ничего не понимающим студентам, идущим навстречу.       — Ты хочешь, чтобы я напомнила? Или мне применить более изощрённый метод пыток, м? Что насчёт объятий? — Уэнсдей ловит себя на мысли, что не будет против, если в этот раз Энид набросится на неё со своими рукоприкладствами. Уэнсдей в принципе не против её идиотского плана, но ради приличия всё же стоило поворчать.       — Ты можешь только угрожать. Помни, что я тоже в любой момент введу новые правила в нашу маленькую игру, если захочу, — наклоняясь ближе к Энид, Уэнсдей оставляет на линии её челюсти смазанный поцелуй, — Ты ведь не будешь против, любимая? — с явной иронией произносит Уэнсдей, кажется, сбившая заводские настройки в голове Энид.

//

      — Ну, что же родилось в голове маленького доброго гения, Энид? Боюсь, что-то совершенно нелепое. Думать — не совсем твой конёк, — Уэнсдей перечитывает последнюю строку главы и откладывает листок в сторону.       Уэнсдей не заботит факт, что Энид на грани расставания или нервного срыва; её равнодушие, к удивлению Энид, оказывается самой подходящей поддержкой.       — Я задумала мстить. Мне просто нужен кто-то, кто согласился бы сыграть роль моей пары, но я совсем не знаю, кто это может... — Энид резко переводит блуждающий по комнате взгляд на Уэнсдей; в её огромных голубых глазах всё ещё стоят слезы. Уэнсдей смотрит на Энид с прямым отрицанием на дне зрачков — ей даже качать головой не нужно, чтобы как-то отреагировать на эту глупую затею, — Уэнсдей, у тебя нет выбора. Мало того, что ты ничего не сказала мне про Аякса и Йоко, так теперь ты ещё и издеваешься над моими чувствами.       Обычно Уэнсдей не характерно говорить прежде, чем думать. Но обычно — далеко не всегда, как оказалось.       — Допустим, я соглашусь. Но какой мне от этого плюс? Разве что могу потешить своё самолюбие, — довольно загадочно произносит Уэнсдей, поглаживая Вещь.       — И как же, мне интересно узнать? — взволнованно спрашивает Энид, ерзая на кровати. Планы Уэнсдей никогда не заканчивались хорошо, но для самой Уэнсдей это был скорее плюс, чем минус.       — Мы заключим спор. Наши ненастоящие отношения закончатся, как только кто-то из нас почувствует что-то. Тот, кто будет первым, — крайне не тонко намекнула Уэнсдей, — проигрывает. И должен будет выполнить желание победителя. Я уверена, что справлюсь с такой задачей за пять дней.       Энид отчего-то шумно сглатывает. Энид ведь не должны напрягать такие условия, Энид просто хочет припугнуть Аякса и поиздеваться над ним так же, как и он уже поиздевался над ней.       — Почему ты уверена, что не проиграешь? — не собираясь отступать, спрашивает Энид.       — Потому что я никогда не влюблялась, и вряд ли кто-то может это изменить, — Энид злится. Энид хочет поддержки, а не чёртовых игр. Энид загадывает своё желание, пуская по позвоночнику Уэнсдей неприятные мурашки.

У Энид есть пять дней, чтобы не влюбиться в Уэнсдей Аддамс, и отсчёт начинается прямо сейчас.

//

      В Неверморе всем было невероятно наплевать на происходящее между двумя соседками по комнате, и даже Аякс, ради которого изначально устраивался этот цирк, выдохнул с облегчением: его бывшая не убита горем и времени зря не теряет.       Энид не знала, какой план действий был у Уэнсдей, и от этого тревога прочно поселилась в её желудке. Постоянно оглядываясь, Энид ждала кровавых посланий на стенах, мёртвых крыс-приглашений на дне рюкзака и всего, что входило в весьма своеобразное понятие романтики Уэнсдей.       Правда, прошла уже половина дня после заключения пари, а ожидания отчего-то не оправдывались. Должно быть, Уэнсдей начнёт завтра.

V

      Энид заходит в комнату после факультатива и видит, что стекло снова цветное, а на её кровати восседает огромный плюшевый чёрный кот с ярко-зелеными глазищами. Энид судорожно пытается убедить себя в том, что Уэнсдей не была плодом её галлюцинаций, и преуспевает, когда из угла слышится её голос.       — Я подумала, что в твою ужасную коллекцию нужна белая ворона, — чуть пожимает плечами Уэнсдей, сидящая в углу комнаты, — В данном случае, чёрная, конечно. Как тебе? — не то, чтобы Уэнсдей действительно интересно; просто нужно в очередной раз услышать подтверждение собственной правоты.       — А окно? — неуверенно подходя к Уэнсдей, Энид замечает ещё одно новшество: исчезнувшую с пола линию, разделявшую пространство, — И полоса?       — Тебе же так нравится больше, — говорит Уэнсдей, и Энид готова поклясться, что слышит в голосе, имеющем обычно лишь две интонации — раздраженную и нейтральную — что-то новое, — Полоса разделяла не только пол, но и нас. А теперь всё общее, — с трудом выговаривает Уэнсдей, — Тебе же нравится вторгаться в моё пространство, начиная с данной секунды можешь делать это легально.       — И ты правда сделала это ради меня? — Энид в такие моменты похожа на щенка. Уэнсдей иногда хочется свернуть ей шею, но это не совсем то, что нужно для победы.       — Не обольщайся, Энид. Ради спора, — с лёгкой небрежностью отвечает Уэнсдей. И Энид обнимает её, даже несмотря на то, что Уэнсдей — самая вредная вредина, которую ей доводилось встречать.

      

IV

      Энид приятно только открыв глаза получить букет роз, пусть и таких же чёрных, как новая игрушка в её коллекции; Энид вообще нравятся все живые цветы, и Уэнсдей, видимо, знает об этой слабости. Правда, самой Уэнсдей в комнате не было, а между бутонами была аккуратно пристроена открытка с нарисованной сверху мордочкой котёнка.

среди густых ветвей в лесу,

где древо горько плачет,

найдешь ещё одну внизу

подсказку для задачи.

      Энид пару минут рассредоточенно хлопает глазами и вспоминает всё, что знает о плачущих деревьях, а после резко вскакивает, наспех натягивая форму.       Конечно, как она могла забыть о той иве рядом с ульями Юджина! А Уэнсдей уже успела напугать её какими-то дремучими лесами. Правда, с пчелами Энид тоже не особо дружила, но это было явно лучше компании монстра, прячущегося в дебрях неподалёку.       После недолгих поисков и даже без столкновения с насекомыми, Энид находит рядом с торчащим корнем ивы ещё один конверт. Нетерпеливо разрывает его, почти роняя содержимое; внутри лежала очень милая подвеска с каким-то розовым камушком.       Энид улыбается и сразу же надевает украшение на шею, не задумываясь о том, почему ей так сильно захотелось сделать это. Просто ощущалась частичка Уэнсдей во всех этих загадках, заставляющих волнение превышать нормальный уровень концентрации в крови.       Энид не знает, что надевает побрякушку с очень сильным любовным провокатором — розовым кварцем.       Да, Уэнсдей не пренебрегала никакими методами в погоне за победой, или просто хотела что-либо чувствовать.       На самом деле, этот трюк бы не изменил ситуации; Энид, кажется, уже проиграла пари, просто отказывалась это признавать.

тому, кто знает, где победа

радости дала немало,

не будет трудно до обеда

прийти к её началу.

      Гласила надпись в следующем конверте. И Энид взволнованно смотрит на свои часы — вот знала же, что стоило встать пораньше. До часа дня оставалось жалких пятнадцать минут, но, благо, Энид уже поняла, что бежать нужно к причалу.       На пристани в ожидании сидела Уэнсдей, неподалёку от неё на воде мирно колыхалась лодка. Энид улыбнулась, шагая ближе; неожиданно Уэнсдей распахнула руки, приглашая Энид в мягкость своих прохладных объятий.       Конечно, от таких предложений не отказываются, и Энид быстро прижимается к Уэнсдей, ощущая, как сердце в груди ускоряет ход.       — В честь чего такие квесты? — миролюбиво интересуется Энид, заглядывая в бездонные карие глаза. По коже отчего-то разбегаются пугливые мурашки.       «Просто проницательный взгляд», — убеждает себя Энид, стараясь не опускать глаз на мягкие губы едва уловимо отдающих синевой.       — На днях ты сказала, что тебе не хватает чего-то интересного. Как насчёт пикника на воде? — кивая в сторону лодки, внутри которой не было сидений, но на дно был положен плед и мягкие подушки, сказала Уэнсдей.       — Я думала, что ты не слышишь. Ты была занята романом, — держа Уэнсдей за руку и направляясь в сторону лодки, Энид подхватывает с земли корзинку с едой, — Мне очень понравилось. Спасибо, что сделала этот день ярче, — Энид улыбается, коротко чмокает Уэнсдей в щеку и первая занимает место в лодке. Уэнсдей кажется, что когда Энид такая — без лишних шуточек и показушничества на публику — её чёрное сердце пропускает пару ударов.

III

      Энид снова просыпается среди ночи и чувствует ужасный ком, стоящий поперёк горла.       Энид тревожит то, что она никак не может пройти обращение, то, что родители вряд ли по-настоящему любят её, то, что все окружающие кажутся настроенными против нее.       Энид чувствует себя изгоем среди не самых высших слоёв населения, и от этого её душа нестерпимо болит. Энид методично раздирает свои болячки до кровоточащих ран, потому что не умеет справляться с одиночеством.       Энид снова плачет от собственного бессилия, и когда надежды на лучшее практически не остается, холодная ладонь обвивает её талию, а кровать рядом чуть провисает.       — Уэнсдей? — тихо шмыгая носом, спрашивает Энид. Что же Уэнсдей забыла на её стороне комнаты в столь позднее время?       — Я рядом, — коротко отвечает Уэнсдей, впервые не испытывая отвращения от чужих слез.       — Потому что хочешь выиграть? — Энид не верит в происходящее. Энид не знает, насколько искренне Уэнсдей делает всё, чтобы снова разбить её и без того перетертое в крошку сердце.       — Потому что ты в этом нуждаешься, — Уэнсдей не привыкла выбирать позицию большинства, и поэтому не собирается причинять Энид боль. Или по другой причине.       — Я так устала быть разочарованием для всех, — шепчет Энид, разворачиваясь и крепче прижимаясь к Уэнсдей. Неожиданно снизошедшее успокоение в лице Уэнсдей постепенно приводит Энид в порядок.       — Ты не разочарование для меня, — уверенно утверждает Уэнсдей, поглаживая Энид по волосам. Энид не хочет разбираться, правдивы ли эти слова; следуя ощущению, Энид просто верит успокаивающему напеванию мрачноватой погребальной песни. Энид вскоре засыпает — в этот раз беспробудно и крепко.

      

II

      — Давай устроим ночь мелодрам? — заискивающим взглядом умоляет Энид, сидя на кровати Уэнсдей.       — Ты хочешь, чтобы мои глаза выпали из глазниц? Так мило с твоей стороны, — говорит Уэнсдей, разбирающая хаос на половине Энид; нет, она не нанималась в уборщицы, но разве ей сложно прибраться для счастья своей любимой?       Стоит признать, что Уэнсдей совсем немного недооценила эксплуататорские способности Энид.       — Я разрешу тебе отворачиваться на самых милых моментах, — предлагает Энид. Уэнсдей знает, что согласится, несмотря на абсурдность сопливых фильмов о любви.       Уэнсдей не была готова к тому, что мелодрама будет не из тех, что Энид пересмотрела уже не одну тысячу раз, тихо всхлипывая под одеялом.       И даже не похожая на одну из списка её фаворитов.       — Мы начнём с Кэрол. Я слышала, что можно будет здорово проплакаться, — довольно потирая ладони и раскрывая доставленную пиццу, Энид ждёт, пока Уэнсдей удобнее устроится на кровати, а после удобно устраивается сверху.       Уэнсдей с трудом сдерживает шумный вдох, обвивает Энид руками и кладёт свою голову на её. Дышат практически в унисон.       Ночь мелодрам неожиданно превратилась в марафон просмотра фильмов о лесбиянках, и Уэнсдей почти не жалеет о том, что согласилась таким образом провести время рядом с Энид, заинтересованно следящей за происходящим на экране.       Уэнсдей же почти всё время смотрит на лицо Энид. Красивое до безумия, настоящее в совершенстве, в абсолютной степени счастливое. Даже в отсутствие Аякса.

Уэнсдей замечает, как ладонь Энид ненавязчиво сползает на её талию.

I

       На очередном балу Уэнсдей без всяких раздумий приглашает Энид на танец. Им действительно весело оттаптывать друг другу ноги, носиться по залу, и Уэнсдей впервые чувствует своё сердцебиение.       Уэнсдей впервые ощущает что-то кроме отвращения, стремится постоянно держать Энид за руку, рвано дышит ей в шею во время долгих объятий.       И Энид ловит себя на мысли о том, что хотела бы поцеловать Уэнсдей. А ещё о том, что это желание уже не в первый раз охватывает её.       Уэнсдей делает глоток пунша, чтобы смочить пересохшее горло, но хочет захлебнуться в невыплаканных слезах Энид; Уэнсдей кажется, что две сломанные и странные фигурки идеально сошлись по сколам, образовав единое целое.       Уэнсдей сохраняет здравый рассудок, Энид шумит и пьёт пятый бокал сомнительного вина. Уэнсдей вылавливает её перед очередной порцией алкоголя и говорит, что нужно идти отдыхать. После Уэнсдей слушает о том, какая она ужасная зануда.       Уэнсдей почти насильно тащит пьяную Энид из толпы, узнает историю её новой влюблённости и думает, что боль бывает нестерпимой. Но Уэнсдей сильная; не было ещё таких чувств, которые не удавалось приструнить.       — Ты знаешь, этот человек такой славный, — лепечет Энид, чуть заплетаясь в собственных ногах, — На первый взгляд чурбан, но оказалось, что мы очень похожи. Мне так легко, когда он рядом, — Уэнсдей часто моргает, увлажняя слизистую; Энид мечтательно вздыхает. В пьяном полубреду Энид не догадывается, кому изливает душу.       Энид кажется, что это кто-то из одноклассников, а она всё ещё на балу, просто музыка стала тише, люди разошлись. Уэнсдей молчит, стараясь не наговорить каких-нибудь гадостей сгоряча.       — А знаешь, — разбавляя тишину, произносит Энид, — вообще-то, это она.

//

      В субботу Энид просыпается с ужасной головной болью от непонятного шуршания возле уха; Энид видит собранные чемоданы, и паника охватывает её. Уэнсдей вполне спокойна; Уэнсдей окидывает взглядом свои вещи, а после смотрит в сторону Энид.       — Куда ты собралась? — вскакивая с кровати и хватая Уэнсдей за руку, спрашивает Энид. Страх потерять Уэнсдей появился только в тот момент, когда Энид увидела пустоту вместо приевшейся соседней части комнаты.       Эта пустота прокралась в нутро Энид, скользкими пальцами щекоча желудок, противно хихикала. Тысячи вопросов проносились в голове. Когда она успела задеть Уэнсдей настолько, что её общество стало нежеланным?       — Проблемы с памятью, золотце? — привычно отвечает Уэнсдей, — Я проиграла. И выполняю твоё желание, — Энид бы с удовольствием повесилась. Испытывая злость, в тот вечер она пожелала, чтобы Уэнсдей съехала; конечно, теперь ей этого не хотелось.       Уэнсдей говорит с горечью, вспоминает вчерашний день и прокручивает в голове слова Энид, бьющие по её эго гораздо мягче, чем по душе, наличие которой всегда было под сомнением.       — Уэнсдей, я больше не хочу, чтобы ты уходила, — произносит Энид, ощущая, как сильно дрожит её голос. Дрожь пробегает ещё и по коленям, путает слова в голове, обволакивает неприятным вакуумом. Энид задыхается.       — Я человек слова, Энид. Спор есть спор, — щеки Энид неистово краснеют. Энид не помнит, чтобы испытывала нечто подобное перед признанием в симпатии Аяксу.       Энид знает, что может рассказать Уэнсдей, знает, что Уэнсдей её не оттолкнет.

Или не должна.

      — Уэнсдей, на самом деле ты не проиграла, — едва слышно шепчет Энид, опуская голову.       Уэнсдей впервые за всё время улыбается, и Энид плавится, видя эту улыбку. На ненужные чувства так реагировать просто невозможно.       — И как давно? — вскидывая бровь, с ноткой самолюбования интересуется Уэнсдей, опираясь бёдрами на один из чемоданов.       — С третьего дня точно, — Энид не знает, чего ожидать от Уэнсдей. Не хочет слышать фраз о дружбе, о сохранении нейтралитета, о чём-то, что будет меньше её собственных чувств.       Вместо этого Уэнсдей возвращается к их спору; это, в принципе, ожидаемо.       — Что же, тогда ты должна будешь выполнить моё желание, — довольно говорит Уэнсдей, — Готова?       Энид жмурится и кивает. Съесть жабу? Продаться в рабство? Не обниматься ни с кем до конца жизни?       Последнее, пожалуй, самое страшное.       — Будь моей девушкой, Энид Синклер. Только в этот раз по-настоящему, — говорит Уэнсдей, сокращая расстояние между ними и целуя Энид прежде, чем та успевает открыть глаза.       Падать в пропасть вместе с Энид оказывается пьяно и вовсе не страшно — от этого, конечно, Уэнсдей грустно, но только самую малость. Губы Энид сладкие, с привкусом ванильной гигиенички; Уэнсдей, избегающая сладостей, почти не боится заработать диабет.       Уэнсдей не нужно ничего больше: их взаимодействие ограничивается неловкими касаниями, улыбками в губы и дрожью, застывшей где-то около сердца; они ходят по сплетениям безмолвности, трепетностью откликаясь под тканями бархатной кожи и мурашками мерцая вдоль позвонков.       Энид цепляет запястья Уэнсдей полупрозрачной шалью заботы, путается где-то посередине вдохновения и чрезмерного обожания.       Энид впечатывается в Уэнсдей на уровне ребер; Энид ловит ее тихие вдохи и легкими, воздушными прикосновениями задерживается на плечах: подобное легко входит в привычку. И Уэнсдей – такая обычно неприкасаемая и отдаленная – вбирает в себя малейшее движение подушечек пальцев Энид в своих волосах и на шее.       — Это стоит понимать, как да? — ненадолго отстраняясь, спрашивает Уэнсдей.       — Однозначно, — выдыхает в губы Уэнсдей Энид.       Кажется, в этой игре победителем не вышел никто, но такой проигрыш оказался лучшим утешительным призом.