Катарсис

      Это был, наверное, первый раз, когда Даниэль и Азик остались наедине. Демон вообще-то по делу пришёл, но Григория не было в их ангельской скромной обители, что, в прочем, Азика не расстроило. Он давно хотел кое-что проверить.       — Что ты делаешь? — ангел дергается от Азазеля, который без смущения сократил расстояние между ними и глубоко вдохнул воздух прямо над ухом Даниэля.       — Ты пахнешь. — тянет Азик расстроенно, он не успел насладиться в полной мере запахом, и этим будто выбивает почву под ногам моментально стушевавшегося ангела.       — П-пахну? - Даниэль испуганно пытается понять, обнюхивая свои плечи и белоснежную футболку, чем же от него таким пахнет. Смотрит на незваного гостя с растерянностью.       — Ага. — демон вальяжно проходит вглубь комнаты и садится на диван. — Небесами. — говорит он, но видя, что ангел все ещё не понимает, закатывает глаза, будто делает одолжение, объясняя свои действия, — Запах рая. Думал уже никогда не почувствую.       — Рая? Ты был в раю?       — Здрасьте, приехали! Вас там учат вообще, перед тем как на Землю посылать? Имя Азазель тебе о чем-нибудь говорит? Прекрасное имя, аллах-акбар! - Азик смеётся, гордясь параллелью с известным мемом, пока до него не доходит, что Даниэль не поймет прикола. Он видит заинтересованное лицо перед собой, громко щелкает языком и встаёт: — Так не пойдет, давай по-новой. Падший ангел смерти - Азазель, так же известен как "Козел отпущения" демон-убийца, демон-обольститель Азазелло. Прошу любить и не жаловаться. — Демон шуточно кланяется в реверансе и подмигивает пунцовому ангелу. Ситуация его веселит.       Жизнь на земле на самом деле сплошной стресс, но в аду ещё хлеще, так что он выбрал меньшее из двух зол и жил себе более менее спокойной жизнью. Из века в век, вполсилы охраняя отпрысков Сатаны, которых тот создавал каждые столетия для своей дурацкой миссии, он привыкал к реалиям этого мира. Но впервые в его — Азазелло — жизни, на землю спустился такой забавный ангелок. Демону даже подумалось, что отправили Даниэля сюда по ошибке. Он же не готов совсем. Слишком весь из себя... Слишком. Слишком набожный, даже для ангела. Слишком доверчивый. Слишком наивный. Слишком светлый. Слишком милый. Хочется все эти "слишком“ испытать на себе. Азик убеждает себя, что у него, как у демона-искусителя, все эти мысли возникают из-за профдеформации. Это профессиональный азарт, а не какая-то там другая заинтересованность. Конечно нет.       — Ангел-хранитель Даниэль. — Улыбается ярко так, что ослепил бы солнце, — Ангел исповеди и милосердия. — и тоже кланяется, неловко подражая демону.       — Это типа: "Можете жаловаться, все равно всех прощу?" — Азик хищно сверкает глазами.       — Можно и так сказать, да. — Улыбается так невинно. Улыбаетсяулыбаетсяулыбается. А у Азика место, где по человеческим меркам сердце должно находиться, приятно тянет. Чувствует себя будто живым, хотя прекрасно понимает, что это невозможно. Губы сами тянутся не в привычном для демона оскале, а в нежной улыбке. В забытье как будто шепчет:       — Круто.       — Не круче твоего. — и Азазелло будто ошпаривает кипятком, возвращая тщательно спрятанные воспоминания о падении с небес в самое пекло. Он-то думал, что тема для него закрыта. Что его это никогда уже не заденет, но, видимо, так на него влияет определённый ангел рядом или ретроградный Меркурий? Он автоматически тянется к лопаткам, где раньше, очень давно, были белоснежные крылья. Но одергивает себя и едва ли не по буквам, стараясь удержать гнев, говорит:       — Запомни, Мурзилка, падать вообще не круто. — Ангел тушуется под тяжёлым взглядом, но продолжает смотреть в покрасневшие глаза перед собой. Даниэль святая наивность. Азазелло это почему-то успокаивает и он всё-таки дотрагивается до фантомно саднящих лопаток, не боясь показаться уязвлённым, впивается когтями. — Это жутко больно. — Выдыхает измученно и продолжает тише, — И обидно. — ещё тише, — И одиноко.       — Я... — ангел наконец опускает глаза, — Прости.       — Нет. — отрезает резко, но добавляет чуть мягче:       — Не я тут милосердный.       — Я не о том хотел сказать. — Азик это понимает. Но наивному Даниэлю все равно очень сильно любопытно и он осторожно всё-таки спрашивает: — Но, может расскажешь из-за чего Он так?       — Ты издеваешься?       — Нет-нет, ни в коем разе! Я просто только слышал об этом. Ну и знаешь, чтоб понять суть проблемы нужно выслушать обе стороны. Как-то так. Если тебе трудно и неприятно это вспоминать, то можем закрыть тему, правда, я не...       — Брось это. — затыкает тараторящего ангела и устало опрокидывается на старый диван, чуть ли не сразу же жалея об этом. Пружины ощутимо неприятно впиваются в человеческую оболочку. Давно он в такой дыре не был. — Можешь даже не пытаться. У меня за сотни лет на земле столько психоаналитиков было, ух!       — Но не Ангелов-хранителей? — с надеждой скорее утверждает Даниэль, чем спрашивает. Демон коротко смеётся, заинтересованно приоткрывая один глаз:       — А ты не безнадёжен. Уговаривать умеешь. Да и вообще ты б с лёгкостью стал крашем миллиардов с такой-то мордашкой. Из тебя вышел бы отличный искуситель. Хочешь, буду твоим семпаем? Скачаем тебе Тик-ток... — Ангел отрешённо хлопает глазами, из-за чего Азик закатывает глаза и всё-таки решается, кому-то, уже падшему, терять нечего. Разве что дьявольское достоинство. Но кому оно нахрен сдалось, верно?— Ладно малыш, раз ты так хочешь, я тебе расскажу, но в обмен, я кое-что попрошу. Потом. — Даниэль тушуется, напряжённо кусает свои нежные ангельские губы, сводит брови, явно намереваясь отказаться от своей затеи, но демон спешит уверить: — Просьба не обязательна к выполнению, ты сможешь подумать и решить стоит или нет. Слово Азазелло. Хорошо?       Ангел немного зависает, обдумывая все "за" и "против", но любопытство побеждает весь здравый смысл в его святой голове.       — Эм, да, ладно. Начнем?       — Хорошо. — Азик сам не до конца верит, что собирается рассказать все ангелу. «Но это же Даня» — думает он, будто бы это вообще другое. — Что же ты хочешь узнать, м?       Даниэль, будто с момента сотворения готовился к этому разговору, сразу задаёт свой вопрос:       — В чем была причина бунта на небесах против Бога?       — О, я в этом не участвовал. — нарочито расслаблено тянет демон. Ангел теряется, неверяще глядит на Азика и выглядит так, будто трехлетнему ребенку только что сказали, что маму зовут не "мама".       — Что?       — Ну, хочешь верь, хочешь нет. — Даниэль затаивает дыхание.— Я в этом не участвовал. Почти. — Азик пожимает плечами, рассматривая ногти на руках.       — Там было примерно так: люди начали развиваться, принимать себя, изучать других людей, начали понимать свои чувства - прям как ты. Они в начале были такими же Мурзилками. На вид только не такие милые.       А потом появилось колесо и пошло-поехало. К слову, колесо придумал я. Кто ж знал, что человек додумается бросить его в своего врага? Так и вышло, что колесо стало оружием, наряду с дубинками, которые вначале придумывались для раскалывания орехов и тому подобное.       Люди вообще из всего делают оружие, знаешь? Люди даже косметику и украшения превратили в оружие. И я был к этому не причастен. Я им хотел помочь. А потом меня обозвали ангелом смерти и... — голос теряется и Азик не может продолжить фразу, он прокашливается:       — Собственно, знаешь почему проводят обряд Козла отпущения? Потому что я - козел отпущения. Мне оборвали перья, отрубили крылья и бросили в самое пекло без возможности увидеть свет, только потому, что Бог не хотел видеть ошибку в себе, в людях, что он сам создал разумными и развивающимися. Что это они — люди, сами хитрые, неблагодарные и кровожадные. Он не хотел понять, что ангелы, которых он создал не по своему подобию, а по принципам, были более совершенны. — Даниэль смотрит на него не отрываясь, на его лице неописуемая гамма чувств, будто воочию видит и чувствует страдания Азазеля. У демона проходит табун мурашек по телу. Он впервые с момента падения чувствует, что не один. Он впервые так открыт. Голос опускается до шёпота: — Я ничего, что претило бы небесам, не сделал. — Азазель смаргивает наваждение и хлопает по своим коленям, устраиваясь в сидячее положение. — Но, по прошествии тысячелетий в аду — да, я стал таким, какой я есть. Я уже ничего светлого по отношению к Его созданиям не чувствую. Искушаю, — хмыкает своим мыслям и продолжает, — иногда принимаю подношения в виде козла с грехами умирающего, но чаще просто караю. Шутка. Зачем мне козёл?       Азазелло закрывает глаза, ему вроде больше нечего сказать, поэтому он даёт Даниэлю обдумать услышанное, а сам пытается унять непонятную дрожь. Как кстати вспоминает последний Тик-ток в рекомендациях с дыхательными упражнениями и дышит.       Вдох, четыре-семь-восемь, выдох на восемь. Вдох, получается резко, и Даниэль наконец отмирает, как-то неуверенно говорит, снова встречаясь глазами с Азиком:       — Значит... Чувства — это плохо?       — Интересный вывод из всего того, что я тебе рассказал. Чувства — это не плохо, Мурзилка. Чувства — это больно.       — А как же любовь?       — А любовь - это самое страшное и болезненное из чувств. Потому что я их всех любил, как и ты.       — Но...       — Никаких но.       Даниэль замирает, обдумывает, Азазель всем своим нутром ощущает разрывающиеся шаблоны ангела и вдруг его будто током ударяет. Нельзя позволить этому невинному ангелу пасть. Ни за что. Он впервые за долгое время чувствует всепоглощающий страх и вину, и не простит себя, если не попытается свою ошибку исправить. — А вообще, знаешь, Дань, забудь обо всем, что я тебе рассказал. Это все ложь.       — Что? — ангел смотрит своими большими глазами и не верит, но Азик встаёт, смотрит на него сверху вниз, натягивая на себя самый свой насмешливый оскал.       — Я тебе соврал, ангелок. — тянет он со смешком. — Я демон, помнишь? Все, что тебе известно обо мне с небес - вот там все правда. А я балабол. — Старается не смотреть на ангела, на чьём лице уже отчётливо читается обида и непонимание. Ещё немного и Азазель не выдержит этот фарс. Расплачется, расплавится под этим взглядом чистых, небесных глаз и будет умолять чтобы Даниэль не думал об этом, забыл, закопал всякие мысли, которые могут стать причиной падения. — И я ухожу.       На ходу вытаскивает пачку сигарет и пускает всю свою выдержку, чтобы не обернуться. Но какой-то частью себя Азик хочет чтоб Даня его остановил. Глупо. Глупоглупоглупо. Хлопком закрывает дверь, бежит по лестнице к приоткрытой двери в холле на улицу, сбивая какого-то старика на выходе. «Я не влюблен, это глупо. Я просто жалею его. Нет, жалкий тут я. Чёрт-чёрт-чёрт!»       — Чёрт! — выкрикивает, он свои мысли выкидывая смятую пачку, в которой не осталось ни одной целой сигареты и со злостью пинает ее, не попав в урну. Опирается о стену и сползает без сил на землю.       — Плохой день? — понятливо кивает какой-то бомж, протягивая Азику сигарету и пачку спичек, тоже присаживаясь рядом. Азазель смотрит с презрением, но сигарету берет без слов и вытаскивает свою зажигалку, на что человек просто пожимает плечами и убирает свое добро обратно в карман. Они закуривают в молчании, и Азик даже рад, что человек больше ни слова не проронил. Воняет от него безбожно. Демон хмыкает своим мыслям и собирается уходить, сигарету он докурил. Уходя, кидает бомжу пару купюр и свою зажигалку. Человек охает такой щедрости и уже готов начать благодарить и божиться, но Азик успевает заткнуть его, а у бомжа под ногами светится: "Во славу Сатане" и тут же потухает.

***

      Он возвращается к себе в квартиру поздно. В клубе было слишком душно и много шлюх, которые буквально висли на нём. В любой другой день Азик бы не отказался от такой компании, но сегодня его все это раздражало. Выкидывает куртку где-то у входа и идёт прямо к бару, доставая на ходу виски и лёд, крупный, который он колит сам в идеальный шар и закидывает в бокал, наливает алкоголь и собирается выпить, когда слышит шум на балконе.       — Я птичек не подкармливаю, ты в курсе? — язвит он, увидев взъерошенного от полета Даню. Тот оценивающе смотрит на него.       — Ты пьян?       — А тебе какое дело, святоша? — Говорит он, а внутри незнакомая радость заполняет все его нутро, от того, что ангел все ещё не лишился своих крыльев. Не все ещё потеряно.       — Налей и мне, пожалуйста. — Кивает Даниэль на бокал в руках Азика, чем вгоняет его в ступор.       — Ты перепутал бар с моей обителью. Бар на следующей улице.       — Но у тебя же алкоголь все равно есть. — Не отступается ангел. Иногда он бывает очень настойчивым. Азик считает про себя до трёх, моргает. Перед ним все ещё стоит Даниэль. Не наваждение.       — В следующий раз заходи через дверь.       Ангел уверенно кивает в спину удаляющемуся демону и мнётся, думая разуваться или нет.       — Не надо. Уборщица придет с утра. Заходи уже или улетай.       Даня бесшумно входит, на что Азик хмыкает — всё-таки снял свои кроксы — и указывает на барный стул напротив себя.       — Ты пить-то умеешь?       — А нужно уметь?       Азазелло снова хмыкает:       — Понятно. — Копается в холодильнике. Достает кокосовые сливки, ананас и идет к бару за ромом и льдом. Ананас сам по себе очищается и летит в соковыжималку, откуда-то подлетают бокал и блендер.       — Барная магия, — подмигивает демон зачарованному Дане, и тот будто под гипнозом медленно кивает.       Для демона бар — это место релакса. Не зря же он в свое время придумал смешивать и продавать алкоголь в тавернах. Азик уже наливает все в бокал и ловко украшает все кусочком ананаса и кокосовой стружкой, закидывает стеклянную соломку — не потому, что экоактивист, а потому что эстетично — и протягивает заинтересованному ангелу. Тот медленно берет бокал, осторожно делает глоток и его глаза блестят как первые звёзды на небосводе.       — Вкусно!       — А то. Пина колада тебе не доместос. Не торопись, там много льда.       Азик тянется к своему бокалу и разочарованно выливает виски, лёд изрядно подтаял. Он достает новый кусок льда и сосредоточенно колет его, а Даниэль смотрит не упуская ни один осколок и не произносит ни слова. Когда Азик заканчивает и наконец выпивает виски, расслабленно устраиваясь напротив своего гостя.       — А можно и мне? — кивает Даня на бокал Азика, на что последний с ироничной улыбкой вздыхает откладывает алкоголь подальше и устало кладет голову на сложенные перед собой руки, глазами указывая на коктейль в руках ангела.       Даня с расстроенной моськой возвращается к своему бокалу и после очередного глотка сразу светлеет.       — Ты чего прилетел-то, а, Дань? — тот вздрагивает и медленно поднимает взгляд на Азика.       — О чем ты меня хотел попросить?       — Что? — Азик глупо моргает, пытаясь уловить суть вопроса.       — Ну, ты же мне рассказал все.       — Ты невозможный. — Демон измученно проводит руками по своему лицу, запоздало вспоминая про макияж. Чертыхается про себя. — Я ж тебе солгал.       — Нет.       — Что "нет"?       — Азь, я же ангел исповеди. Ты просто не можешь мне солгать, когда исповедуешься.       От такого сокращения его имени и мягкого тона, внутри у демона все теплеет, будто в животе поселились коты. Но он не может не оскалиться на слова ангела:       — То есть, ты хочешь сказать, что ты меня обманом заставил исповедоваться?       — Я тебя не обманывал. — затравленно бормочет Даниэль, вызывая истерический смех Азика.       — Да ты хуже дьявола.       Ангел пристыженно замолкает и опускает глаза. Азик тянется за бокалом виски, залпом выпивает остатки, сморщившись выкидывает лёд и наливает уже безо льда.       — Мне нужно было взять с тебя какое-нибудь обещание. Не могу же я просто так поделиться чем-то личным. Вот и все.       — Тогда в чем же твоя просьба? Обещание же я дал. — Голос у Дани дрожит, но демон не обращает на это внимания, меланхолично отмахиваясь.       — Я не придумал.       — Можно мне тебя обнять, пожалуйста? — Демон в третий раз за день впадает в ступор и смотрит на пустой бокал рядом с ангелом.       — Ты чего, напился, что ли? Вроде я и ром немного добавил.       — Пожалуйста. — чуть ли не шепотом умоляет так, что Азик просто не может отказать.       — Ну. Бля-ять. Чтоб я тебе ещё когда-нибудь алкашку налил. — Ворчит для приличия, но распахивает руки, ангел бросается в объятия.       На удивление, обнимать ангела совсем не больно, как думал Азик. Тепло и приятно, хоть немного и покалывает от исходящей благодати. И пахнет Раем. Необычно. С людьми ощущается только похоть — даже не понятно, от человека или же от самого Азика — а тут какая-то нежность. Будто огромного кота обнимает. Слишком много котов в его мыслях, понимает он, и чувствует что что-то не так. Пытается отстраниться, понять что происходит, но Даня только крепче обнимает и всхлипывает.       — Ты чего, эй, Мурзилка! Плачешь что ли? Вот кринж. Эй, ну всё-всё, что случилось-то, м? Так, давай хотя бы на диван пересядем, жутко не удобно за стойкой, да? — Ангел кивает, но так и не выпускает из объятий. — Не отпустишь? — Азик чувствует как тот отрицательно качает головой и прижимается ближе. — Ладно. — Вздыхает он и удобнее перехватывает Даню.       Щелчком пальцев, они перемещаются на диван, Азик с несвойственной для себя заботой успокаивающе гладит по спине Дани, ждёт немного, когда судорожные вздохи прекратятся.       — Ну же, посмотри на меня, Дань.       Ангел немного ёрзает, отодвигается, не поднимая глаз, и все ещё редко всхлипывает. У Азика защемило бы сердце, если б оно у него было. Он прикасается к заплаканному лицу, осторожно гладит мокрые щеки и шутливо, без язвительности шепчет, будто боясь спугнуть:       — Ну тебя и разнесло от коктейля. Я придумал о чем тебя попрошу.       Даня наконец смотрит на демона, выжидающе, с каплей тревоги в голубых глазах.       — Больше никогда не пей алкоголь. Не твое это. — хмыкает Азазель, а ангел немного расслабляется от его слов.       — Но то, что ты мне сделал было очень вкусным. — с долей несогласия осипшим голосом отзывается в ответ.       — Я тебе потом сделаю безалкогольные коктейли. Обещаю, они тебе понравятся даже больше.       — Слово Азазелло?       — Слово Азазелло. — улыбается демон. — Так ты мне объяснишь свои сопли? — Ангел хмурится и напоминает всем своим видом нахохлившегося птенца.       — Это так несправедливо! Ты такой!... А они!... А Он? Как Он мог допустить? И я... Я так сожалею... Мне вот здесь больно и ещё что-то... Я не знаю что это за чувство. И мне так захотелось... А потом слезы сами... Прости, я не хотел портить...       — Стоп-стоп-стоп-стоп! Малыш, останови поток слов.       — Прости.       — Да за что? — Взрывается Азик. Даня вздрагивает и на его глазах снова собираются слезы. — Нееет, нет не плачь. Ну что ты начинаешь? Успокаивать это не моя стезя. Давай так. Я задаю вопрос, ты отвечаешь, Окей?       — Что такое "Окей"?       — Супермаркет, блин. Просто отвечай, ладно?       — Хорошо.       — Разберемся сначала с тем, что ты испортил?       — Всё!       — Конкретнее, Мурзилка.       — Ну... Твою красивую рубашку, твое настроение, напомнил о том, что ты хотел забыть, заставил исповедоваться и...       — Даниэль. Посмотри на меня. У меня этих рубашек пруд пруди, — он кривил душой, эта рубашка его любимая, но слезами ангела ее вряд ли испортишь. «Так что все нормально.» - думает Азик. — это было во-первых. Во-вторых, я сам захотел рассказать, ты меня не заставлял. Давай признаем, ты бы и не смог меня заставить, ну? — Даниель судорожно кивнул. — Вот, другое дело. А на счёт настроения, ну и хрен с ним. Ну бывает. Вот ты приш... Прилетел, выпил со мной, и мне стало лучше. Видишь? Ты ничего не портишь. Все хорошо. Да? — Ангел снова кивает.— нет, я спрашиваю. Нужно отвечать, Дань. Да?       — Да.       — Замечательно, с этим разобрались. Что дальше? О сожалении. Ага. Вот только жалеть меня не надо. С тем, что я...— Азик морщится. — Пал. Тебя тогда не было, ты много чего не знаешь, а о чем-то никогда не узнаешь. Так бывает, что-то остаётся в истории а что-то, что может быть очень даже важным, зачастую упускается. А тем, кто знает историю понаслышке, не дано все понять. Что случилось — то случилось. Справедливо то, или нет. И не спорь. У всех своя правда. У меня — своя, у Сатаны — своя. Даже у Гитлера была своя правда. И у Него, — Азик неопределенно указывает пальцем наверх. — тоже своя. Может быть, Его решение и было единственно верным, для него. Твое дело же, не повторять ошибок прошлого. Понял меня?       — Да.       — «Я понял тебя, о великий Азазель».       — Я понял тебя, о великий...       — Да я шучу. А теперь, самый главный вопрос. — Он делает голос тише. — Какой я?       — Ты... Я... — Азика забавляет, как Даниэль пытается собраться с мыслями. —Мне, кажется, не все слова дали выучить, — Ангел смущённо улыбается, — я не могу описать какой ты, и то что я чувствую, когда ты рядом тоже не понимаю.       — А вот тут поподробнее.       — Ты такой уверенный, красивый, сильный, всегда знаешь чего ты хочешь и делаешь это, я так тобой восхищаюсь. — с каждым новым словом у Азика мозг плавится от чувств, а внутри будто цветы распускаются и всякая такая сопливая романтичная фигня, но ему это жутко нравится. — Но иногда ты такой... — Даня неопределенно взмахивает руками и опускает их на руки демона, нежно проводит большим пальцем по костяшкам. — И мне хочется быть рядом. Хочется обнять. Хочется слушать тебя. Смотреть долго-долго. Хочется остановить время и просто... Я не знаю. От того так больно тут, но... как-то по-другому.       — Ох, Дань, ты такой кот. — Азик выдыхает, зарывается пальцами в шелковистую золотую корону волос и прижимается лбом ко лбу Дани.       — Я ангел. — уточняет тот смущённо.       — Одно другому не мешает. — Почему-то шепчет, пробегает взглядом по лицу Даниэля и, на секунду задержавшись на губах, смотрит в небесные глаза. — Я хочу тебя поцеловать.       — Я не умею.       Ангела надо запрещать на уровне заветов. Он сводит с ума. Так не пойдет. Азик готов запищать от этой прямолинейности и невинности, но разрешает себе лишь победно улыбнуться — это был не отказ! — и прошептать в чужие губы: — Я научу, расслабься.       И он целует. Целомудренно. Медленно отрываясь и вновь припадая к восхитительно мягким и сладким губам. Получает несмелый ответ и углубляет поцелуй, размыкая податливые губы языком. Даниэль удивительно быстро учится и Азик готов поклясться, что это лучший поцелуй в его жизни с привкусом пина колады и лёгким жжением благодати на губах, языке и — о, Господь! — на загривке и на талии от рук ангела. Когда успел? Азик едва сдерживает стон и плавно перемещается на колени Дани, а тот только крепче прижимает к себе и судорожно выдыхает, заставляя демона чуть отстраниться и приоткрыть глаза. Их взгляды встречаются — Даниэль глаза все это время не закрывал. На его щеках яркий румянец а глаза блестят золотом.       Он похож на хищную птицу, Азик чувствует себя под его взглядом загнанным в угол маленьким зверьком.       — Красивый. — срывается с губ демона, и это действует как спусковой крючок для Дани. Он притягивает Азика к себе и втягивает в новый поцелуй. Тягучий, сладкий как мёд, невозможно медленный.       Руки ангела находят тонкую линию открытой кожи под рубашкой и гладят, то ли не позволяя себе, то ли или не решаясь приподнять кусок чертовой ткани. Азик исступленно стонет и чувствует как дрожь собственного тела передается на руки Даниэля. Воздух как будто горит и плавится. Ещё чуть-чуть и Азик не сможет сдержаться, поэтому решает сбавить обороты.       — Шш, малыш, ещё немного и ты можешь об этом пожалеть.       — А может я хочу?       — Мм, ты не представляешь как это приятно слышать. — Азик наклоняется, оставляя короткий поцелуй на покрасневших губах, так и не отстранившись, обвивает шею Дани и закручивает на палец золотистый локон с загривка. — Но не сегодня. Ты же останешься?       — Если позволишь. — Кивает с улыбкой. Глаза ангела медленно возвращают свой природный цвет. Будто Азазель и правда мог бы его выгнать. Он рядом с Даней чувствует себя дома. Демон думает, что позволил себя приручить, но ни капли не уязвляется от этой мысли.       — А тебя Ветхий не потеряет? — Даня смущённо отводит глаза и слегка наклоняет голову к своему плечу и улыбается. Азазель, великий демон, которому больше трёх тысяч лет, готов расплавится в лужицу умиления от этой улыбки. У него возникает желание укусить открывшуюся шею и он уверен, что ангел на вкус как маршмэллоу с ароматом сливок.       — Вообще-то, Григорий сам меня к чёрту и послал. А ты единственный представитель Ада, которого я знаю воочию, помимо Сатаны.       — Даже так? — Азик со смешком вопросительно поднимает бровь. Что могло вывести из себя Григория, что тот так эмоционально выругался на Даниэля? — И ты поэтому залетел ко мне на огонёк?       — Я сам хотел. — Смотрит он решительно в глаза напротив, но тут же ярко покраснев опускает взгляд и продолжает тихо: — Собственно, поэтому мы с ним слегка и поспорили.       — О, ты бываешь очень упрямым. Мне это в тебе нравится.       — Правда?       — Разве тебя можно обмануть?