Только по четным дням

Ксавьер думает, что это дурацкая, нелепая шутка: вновь встретить девчонку из своих снов, вытащившую его с того света шесть лет назад, когда он, ревущий и дрожащий внутри спертой темноты гроба, сдирал костяшки пальцев в кровь, чтобы вырваться наружу. Мир оставался к нему глух. Гроб медленно двигался к жаровне, к полыхающему пламени. Мир, кажется, в тот день был дымно-серым, просыревшим до основания с капающим с неба акварелью дождем. Ксавьер помнит, как выхватил ее взглядом среди высокой статной женщины и круглолицего латиноамериканца со смешными темными глазами. Она стояла гордо среди этого хаоса из слез и слов, которые передавали друг другу, как закуску после ужина. Сухо соблюдая традиции. Две черные косички, гордо вздернутый острый подбородок и темная бездна, таящаяся за шторками длинных ресниц. А потом — удушающая темнота и дикий, нечеловеческий страх, схвативший за горло могильными костлявыми пальцами. Все должно было кончиться. Торп с детства не сильно вписывался в элитный кружок иллюзионистов, способных предсказывать будущее. В его рисунках было слишком много жизни и глупости, чтобы это было не стыдно кому-то показывать. Ксавьер думал, что заслужил. Сердце обливалось горячей кровью, зубы звонко стукались друг о друга, а его тело точно стало ловушкой, внутри которой было не продохнуть. Мешок, внутри которого не хватает живительного воздуха. Все было кончено. Поделом, глупый мальчишка, поделом. А потом гроб вдруг застыл, смерть отсрочила с ним свидание, а затем он узнал, что на шаг от ее смертоносных объятий между ними стала маленькая десятилетняя девочка с двумя косичками. Она услышала его стук, его борьбу за жизнь. Миру было все равно, а ей нет. Только потом он узнает, что ее зовут Уэнсдэй Аддамс, у нее аллергия на цвет, а еще, кажется, на телесный контакт и на людей впридачу. Ксавьер думает иронично, что да, только такая безэмоциональная странноватая девчонка могла выкрасть его у самой смерти. Другой бы не справился. Промолчал, вручил бы костлявой очередной трофей. — Ты зачем меня спас? Уэнсдэй — упрямая, миниатюрная и гордая. В ее мышцах застывшая сталь, в ее глазах — прячется сама ночь до того, как разлиться чернилами по небу после заката. Аддамс скрещивает руки на груди и ждёт с недоверчиво вскинутой бровью. — Ты как-то спасла меня от смерти, я всего лишь возвращаю должок. Ксавьер смотрит на нее мягко и преданно, так обычно смотрят на свою погибель, на неизбежное и огромное, что проникает в душу и селится там навсегда. У маленькой Уэнсдэй на лице были крупные бледные веснушки, а во взгляде агатовом — цвела жизнь. В тот ужасный день она подошла к нему и доверительно вложила мелкие птичьи кости, сказав, чтобы он больше не плакал. Кажется, она в тот день хотела либо его утешить, либо показать, чем бы он стал, когда пламя бы выжгло его кожу и внутренности, расплавило бы тело, как восковую свечу до обнаженных костей. Уэнсдэй точно говорила, отдавая ему мелкие кости, пачкая его светлые белоснежные рукава рубашки темной, липкой землей: смотри, ты жив, я тебя с этим не поздравляю, но если ты этому так рад, то прекращай плакать. Уэнсдей поджимает алые губы, чуть сдирая с них корочку. Ее аристократическая бледность заполонилась тенями на лице из утомления и боли, но она сидит перед ним неподвижной статуей. Не человеком даже, а стеной, которую не разбить простыми «я возвращаю тебе должок». — Я бы хотела сама справиться с этим. — Не сомневаюсь, но у горгульи были на тебя свои планы, ты уж извини. — Ксавьер разводит руками, вздыхая, только взгляд его пытается закупорить каждую угловатую черту Аддамс, как послание о спасении в бутылке, которое он никогда никому не отправит. Быть может, Ксавьер до сих пор каждый день по-немногу умирает. Статус главного разочарования в жизни отца не смывается с его кожи даже после того, как на той не остается живого места. После того, как он выжигает ее кипятком под душем, забывается в тумане из горячих прикосновений Бьянки, сирены, что забирается в его голову и оставляет там на несколько месяцев только себя одну. От этой иллюзии со вкусом морской соли и запахом осеннего бриза, в которую он упал без собственного ведома, внутри остается только паленая горечь и пустота. Чарующий гипноз, внутри которого было безопасно, как в коконе, в один момент исчезает, с оглушительной беспощадностью возвращая его в реальность. А там все то же: академия Невермор с острыми башенками, темный лес и маленький городок, в котором каждый житель смотрит на изгоев так, будто они выбрались из их дурных снов. Как будто у них нет сердца, а единственное желание — отнять чью-то жизнь. Все такое нормальное, приевшиеся, выгрызающее по кусочку день ото дня в нем дыры, что хочется лезть на стену. Или в тот гроб, в котором должен был быть не он. Потому что смерть танцует на его выпирающих ребрах, дышит трупно прямо в ухо и смеется в ночных кошмарах. Смерть кружит вокруг него, но не трогает. Ксавьер даже знает почему, хотя его теория вписалась бы отлично в клиническую карту у психотерапевта: его жизнь — вот такая раздробленная, переломанная — отныне принадлежит девчонке с маниакальной серьезностью и аллергией на чувства. А быть может, думает Торп, пока Аддамс грациозно и изящно подкидывает ало-красное спелое яблоко, а затем натягивает тетиву и со свистом впускает в мишень стрелу, Смерть сама отдала его душу — ей. Потому что Уэнсдей Аддамс выглядит как его личная гильотина, когда чуть наклоняет набок голову и победно, спокойно улыбается. Не так, чтобы эта улыбка его выпотрошила, без угрозы на то, что стоит к ней приблизиться — и она как минимум отработает все свои боевые атаки. Эта улыбка почти приглашение, почти принятие. Аддамс возвращает ему лук с усмешкой, а Ксавьер думает, что смерть была бы к нему куда милосерднее, чем Уэнсдэй Аддамс со своим умением стрелять из лука, мастерски фехтовать и не подпускать к себе людей. Умирать и вовсе наверняка не так больно, чем понимать, что не интересен человеку, который заставляет чувствовать тебя живым в этом чертовом мире, полном границ и ненависти. Аддамс же точно между этих реальностей, сама чертит себе путь и следует за собственными убеждениями, как черное солнце, решившее остаться черным и не давать другим свое тепло. — Как насчет четверга, не хочешь сходить со мной на свидание? — По четным дням у меня спиритические сеансы и разгадки прошлого родителей. — А по нечетным? — По нечетным я купаюсь в крови младенцев и даю брачный обет Сатане. Ксавьер находит ее в тайной комнате среди книг и пыли. Уэнсдей сидит на холодном камне, вытянув вперед тонкие худые ноги, на которых покоится старый фолиант с пожелтевшими от времени страницами, кажется, на латыни. Торп пришел сюда, чтобы выдохнуть и побыть одному, чтобы перестать ловить на себе заинтересованные взгляды Бьянки и других девчонок из их проклятой академии. Если честно, он сомневается, что им по вкусу живые мертвецы с чернилами вместо крови и душой, отданной в руки бессердечной Аддамс. Торп почти уверен, что они скорее будут разочарованы, чем очарованы им, если заглянут в его суть. Но они, конечно же, не смотрят. Зачем, когда его фамилия и слава семьи идет впереди него, сверкает заманчиво богатством и властью. Ксавьер для этой чепухи слишком мягкий, а может быть, слишком уставший. Тащить на себе чужую славу, знаете ли, утомительно до разъедающей зрачки пустоты. — Что ж, — Торп опускается рядом с ней, чуть неуверенно отбрасывая с плеч отросшие волосы, с кривоватой усмешкой. От Уэнсдей сегодня чарующе пахнет могильной землей и терпкой мятой, а еще старыми книгами, пылью и чернилами. Ксавьер пытается запомнить этот запах, злясь на себя за то, что не умеет переносить его во внутрь белоснежных холстов, там всегда лишь далекие эфемерные образы обитают, как его персональные призраки. — я понял намек. Уэнсдэй не станет быть с ним даже в ее кошмарных снах, которые она наверняка с замиранием сердца каждый раз ждёт. Ксавьер честен, и честно говорит себе, что глупо пытаться понравиться той, для которой любой флирт это не более, чем пустой звук. Он не то чтобы интересный персонаж в ее детективном романе. Он даже не уверен, есть ли он там на белых страницах ее жизни вообще, хоть одно упоминание о нем? — Знаешь, я тоже дал брачный обет, кажется. — Доверительно делится с ней секретом чуть охрипнувшим голосом, но эхо тайной комнаты все равно подхватывает его и разносит повсюду. Ксавьер сказал это тихо, куда-то во внутрь себя, собираясь встать, даже не надеясь, что Адамс его услышит, будучи слишком погруженной в изучение легенды на латинском, будучи слишком глухой к любым его микро-намекам. Но встать не выходит, Уэнсдэй вдруг пальчиками аккуратно цепляется за рукав его форменного сиреневого пиджака, поднимает голову и с заинтересованностью смотрит прямо ему в глаза. Кажется, у Ксавьера случается микро-инсульт, кажется сердце вновь истекает кровью. У Уэнсдэй глаза — чарующий черный бархат, вопрос и загадка. Он бы и их перенес в свой мир, если бы только мог. Потому что в этих глазах непривычный блеск заинтересованности, потому что сейчас они не давят его своим темным равнодушием. — По тебе совсем не скажешь, что ты из тех людей, кто романтизирует брачные отношения и семейные союзы. Уэнсдэй неверяще качает головой, но пальчики ее тонкие и нежные все еще держат его за край рукава, не отпускают. Торп в это мгновение неловко застывает, чувствуя как к щекам непривычно липнет жар. Это даже не интимный жест, сердце, какого черта ты так бьешься?! Но Аддамс делает это впервые — останавливает его, интересуется им не с холодной настороженностью, а как-то совсем иначе. Знаете, она по крайней мере за этот вечер еще ни разу не попыталась содрать с него кожу одним своим взглядом. Это определенно успех. — А я бываю разным, Аддамс, — Ксавьер немного зазнается, ему слишком жарко рядом с ней и странно, чтобы не включить внутреннего горделивого мальчишку, не выкрутить хоть на минимум мощности свое очарование аутсайдера с личной коллекцией монстров в амбаре (о них, конечно же, Уэнсдей знать совершенно необязательно). — вот сегодня, например, у меня в планах был ужин со Смертью. Он усмехается горечно и тоже смотрит ей в глаза упрямо до черных колючих звездочек, потому что почти не дышит и забывает, как моргать. Черный тонкий силуэт ее фигурки уходит в бесконечность, а алый на губах вгрызается в сердце и расширенные зрачки. Говорят, они расширяются у людей от ужаса. Ксавьер бы с этой версией поспорил бы точно — у него они чертовы бездны, каждый раз когда взгляд касается хрупкой и маленькой готической королевы не его вечеринки. Не его праздника жизни. Но внутри него в эти тайные, неловкие мгновение — трескается корочка отчужденности, а сердце неудобно, так не правильно подпрыгивает, точно ему только что вручили лучший в мире холст и самые дорогостоящие краски. Точно ему написали из академии искусств и предложили новую жизнь и личность. — Мне не следует об этом спрашивать, но, — Уэнсдэй не говорит: «о это чудесно, желаю вам приятно провести время» — она непривычно хмурится, а взгляд ее становится на несколько оттенков ночи темнее и глубже. — ты же не собираешься наложить на себя руки? Хочу заметить, что такой поступок выявляет все признаки слабости духа. Уэнсдэй, конечно же, не понимает. Ксавьер тоже не бесконечный, а боль чувствует остро и сильно, боль эта душевной раной ноет внутри тела. Ксавьер правда пытается ей намекать и даже шутить, что вовсе не в его характере. Но Уэнсдэй не собирается разгадывать ребус из его слов. Уэнсдей почти на процентов 99,9 плевать на это все. — Нет, Уэнсдэй, не собираюсь. Я бы предпочел умереть по-другому. Он высвобождает край своего пиджака, смотрит на нее рассерженно, нервно, точно она только что ковырнула пальцем в незащищенную слоями кожи открытую воспаленную рану. Слишком долго и тяжело обрушивает на нее свой взгляд, полный невысказанных слов, комком застывающих в горле. Нарочито громко стучит подошвами кроссовок по каменным тяжелым ступенькам, хмурится и замыкается внутри себя, запирая все чувства на ключик. И только выбравшись на улицу, подставив лицо влажному холодному воздуху, остужающему разгоряченную кожу, наконец себе признается: Я бы хотел умереть от твоих поцелуев. Я бы целовал твои фарфоровые костяшки пальцев и крылья острых ключиц. Если твои губы - смертоносный яд, то это был бы один из лучших способов однажды умереть.