Когти

Один взмах. Этого хватило, чтобы оставить три больших пореза на шее Ксавьера. Багровый лился, его кожа кипела. Он стал одержим идеей этого монстра, который преследовал его сны, он вонзился в его вены и переплел их, как будто полностью контролировал его, и теперь он получил свою карму. Он вспоминает ту ночь вспышками, маленькими щипками, как он беспорядочно рисовал очертания, детали, готовый продукт, секунду облегчения, которую он всегда испытывает от рисования своих навязчивых идей, затем коготь вышел и ударил его. Затем он вспоминает, как его дыхание стало прерывистым, тяжелым, и его холодные пальцы прижимались к свежим ранам, а сладкий бордовый цвет заливал его пальцы. Он думал, что сходит с ума, как будто его разбудили от кошмара прошлой ночи, но он стал реальностью на следующее утро. Он смотрел на порезы в зеркале, которые еще не полностью зажили, но поток более густого красного вина, по крайней мере, остановился. Он не был готов к чужим вопросам, любопытным глазам Уэнсдей, ложному беспокойству Бьянки и панике Аякса. Уэнсдей. Воспоминания о ней сидят в его голове в ту минуту, когда она упоминается. Сразу всплывает ее образ, коричневые веснушки, усеивающие ее бледное лицо, прекрасно его украшающие, ее выпученные черные глаза, обрамленные длинными ресницами, и ее пухлые губы, окрашенные в темно-шелковичный цвет. Он почувствовал, как его сердце сжалось в груди. Он не понимает, почему он так глубоко переживает за такую ​​девушку, как Уэнсдей, которая постоянно выплевывая на него свой яд, с тем же всегда обиженным взглядом, как будто он ей что-то должен.

***

Один забавный факт о Уэнсдей, это то, что она всегда будет осуждать. Она может не озвучивать свои суждения вслух, но она определенно это делает, когда ее взгляд скользит по кому-то. «Кто-то» сегодня был Ксавье. Она почти сразу уловила порезы на его шее, выглядывающие из-под воротника, которым он их прикрывал. Жалкое прикрытие. Ксавье на секунду смотрит на нее, но ее глаза прикованы к нему. Она пристально смотрит, глаза полны чего-то, что пробудилось в ней от вида его недавней ошибки. Губы Ксавье немного приподнялись, внезапно почувствовав себя неловко под ее паучьим взглядом. — У тебя все нормально? — спрашивает парень застенчивым голосом. Он уже знает. Он заметил, что ее челюсти напряглись, а затем сразу же расслабились. Слишком много мыслей в каждом движении. — Твой воротник выглядит тесным, — намекает она на главную цель вопроса. Коричневый превращается в черный, возможно ли это? Глаза Уэнсдей подтверждают. Она всегда такая тихая, напряженная. Ксавьер никогда этого не поймет, как ее доминирующее присутствие заявляет о себе еще до того, как она войдет в комнату. — Я пробую новый стиль, — лжет Ксавьер сквозь зубы, останавливая ледяные зеленые глаза на том, как кожа между ее бровями слегка морщится. Она знает, она знает, его разум болит, он чувствует пульс в животе и колеблется: — Тебе нравится? Она не отвечает ему, она просто смотрит, как будто не может поверить, что он только что спросил ее, из всех людей, об этом. Похоже, она не единственная, так как Бьянка вмешивается: — Ты не должен спрашивать кого-то вроде Уэнсдей, она не разбирается в моде. Мода, как будто Уэнсдей не является одним из самых модных людей в школе, даже не пытаясь. Челюсть Ксавьера сжимается в резком напряжении, когда он бросает на Бьянку холодный взгляд. Взгляд Уэнсдей на секунду останавливается на руках Бьянки. Левша. — Левши чаще страдают от мигрени, аллергии, недосыпания, алкоголизма и в среднем живут на три-пять лет меньше, чем правши. Комната не замолкает полностью, но этого достаточно, чтобы мышцы Бьянки напряглись от неловкости. Уэнсдей загнала ее в угол. Что-то вспыхнуло в белоснежной голубизне глаз Бьянки, чего Уэнсдей не понимала, не могла поместиться в основу ее эмоций. Это было что-то намного, намного глубже. Когда неловкость проходит и разговоры в конце концов возобновляются, Ксавьер поворачивается к Уэнсдей с маленькой гордой улыбкой: — Это правда? Уэнсдей моргает, Ксавьер слегка приподнимает бровь: — Почитай.

***

Уэнсдей сначала не понимает, как рождается эта мысль, и, честно говоря, она боится этого. Одно дело шпионить за кем-то, но совсем другое, как ты это делаешь. Ее глаза перемещаются на Вещь, который переживает одну из многих современных историй о врагах-любовников, которые есть у Энид. — Вещь. Вещь не сразу оживляется, явно пальцы глубоко в той части книги, на которой он был. Уэнсдей слегка хмурится, прежде чем продолжить: — Я хочу исследовать Ксавьера, опять же, у него порезы на шее. Вещь, кажется, явно раздражен тем, что его прервали размышления Уэнсдей. — Должна ли я… — она даже не понимает, почему спрашивает. Это не такой уж ужасный выбор: чем скорее она узнает, кто этот монстр, тем лучше. Так вот как она оказывается на пороге Ксавьера, неловко стоя перед его дверью, как будто она не просто пыталась запереться в своей комнате, чтобы не пойти. Это начинается с жалости к себе, осознания того, что она просто стоит снаружи в мужском общежитии, кто-то может прийти и найти ее в таком виде в любую секунду — поползут слухи. Не то чтобы она заботилась об этом. Она тяжело сглатывает, поднимая плотно сжатую руку, впиваясь ногтями в собственную кожу, и сильно колеблется, прежде чем, наконец, постучать. Три стука. Это все, что нужно, чтобы дверь открылась. Ее веко слегка дергается при виде парня и его растерянного взгляда. Она заглушила звон в ушах, не в силах понять, почему он вообще появился. — Ты плохо лечишь свои раны. Ксавьер открывает рот, чтобы заговорить, чтобы спросить, почему она здесь или зачем ей это нужно, но она уже протискивается мимо него, пытаясь скрыть свое неотложное желание войти, чтобы никто не увидел ее снаружи. Ее глаза тусклые, когда они скользят по комнате, почти сразу указывая на стену с рисунками. — Они в порядке, я как раз собирался наложить повязку, — Ксавьер замечает ее затянувшиеся взгляды на свою комнату, и ему становится неловко на собственной шкуре: там было довольно грязно. Легкая улыбка растягивает его губы. — Что, ты хочешь помочь? Уэнсдей становится еще более нерешительной, она чувствовала звон на языке, все ее тело чесалось от чего-то, что она не могла объяснить. — Да. Ксавьер беззаботно усмехается. — Ты знаешь, что можешь смотреть на меня, верно? — он прошел мимо нее в поисках бинтов, которые собирался использовать. Уэнсдей смотрит на него в замешательстве, он продолжает не относиться к этому должным образом. Она надеется, что бешеные осы найдут способ проникнуть в здание и позволить ей утешиться в теплых объятиях смерти, когда она идет в его ванную, еще более грязную. Девушка держит свои суждения при себе: чего она ждет от подростка? Она хватает первую попавшуюся ткань, позволяя ей пропитаться теплом. Со своей промокшей, мокрой, теплой тряпкой она пробирается обратно к нему, моргая от того, что он уже развязывает повязку. — Стой. Однозначные ответы, кажется, все, на что ее мозг способен в такие моменты; ее нервы пылают, когда она смотрит на него, коричневый встречается со своим типичным ледяным зеленым, золото танцует вокруг его зрачка, и вдруг воздух становится густым, влажным, сжимающим. Его брови слегка нахмурены от ее давления. — Тебе не нужно, я могу просто наложить повязку… — Я настаиваю, — слова покидают ее прежде, чем она успевает осознать тот факт, что они царапали ей горло, острые и оглушающие когти. Девушка вздрагивает себе под нос от того, что чувствует себя такой податливой, обычно она не что иное, как каменная холодная стена, но быть наедине с Ксавьером — незнакомая территория. Гипотеза Уэнсдей о ее недавнем поведении: она полностью сошла с ума. Это крик о помощи, крик, который нужно засунуть в смирительную рубашку. Ксавье быстро и озадаченно моргает, но не сопротивляется, когда она делает несколько шагов ближе к тому месту, где он сейчас сидел на своей кровати. Оба их сердца бились в унисон, оба быстро, барабаня так сильно в груди, что могли просто вырваться из клетки, в которой застряли. Уэнсдей наконец отводит глаза от него, она колеблется, не зная, куда ей положить руки. Она должна держать его? Девушка сдерживается, вместо этого просто слегка наклоняется и прижимает влажную теплую ткань к его полусвежим порезам. Уэнсдей не знает, почему не ожидает реакции, потому что, когда он резко втягивает воздух сквозь зубы, кипя от боли и слегка вздрагивая, она нетерпеливо хмурится. — Посиди, пожалуйста, смирно. Она инстинктивно прижимает одну руку к его плечу, чтобы удержать его неподвижно, чувствуя, как напрягаются его мышцы. — Извини. Количество светских разговоров в кои-то веки почти причиняет ей боль, она еще немного прикладывает ткань к его ранам, крепче сжимая его, чем больше он морщится и пытается отодвинуться. С каждой дрожью, которая ускользает от его стиснутых зубов, Уэнсдей ловит себя на том, что слегка останавливается, инстинктивно действуя. Она не хочет причинять ему боль. Осознание этого заставляет ее желудок скрутиться, возможно, она беспокоится о ком-то, кто хладнокровно убил еще четырех человек. Ее губы на секунду сжимаются. — Откуда у тебя эти порезы? Парень колеблется, ошеломленный и застенчивый под натиском ее вопроса. — Фехтование. — Мы вместе фехтуем, Ксавьер, маленькое лезвие не может нанести такие толстые удары, — она почти сразу отвергает его оправдание. Он на секунду прикусил губу, не зная, стоит ли говорить, поверит ли она ему? Боже. — Это был рисунок… или картина. Я закончил ее, и он вышел и напал на меня. Уэнсдей снова сжимает губы, на этот раз крепче. Она не понимает, почему она чувствует, что верит ему, а он не понимает, почему он чувствует, что сомневается в собственной правде, может быть, это молчание между ними, невысказанные слова и невысказанные вопросы. — Ты должен быть осторожен с тем, что рисуешь, — сказала она безучастно, казалось, не убежденная. Ксавьер замечает, насколько она грациозна почти в каждом движении, как будто она рассчитывает все это, чтобы заставить его что-то задумать или задать себе вопрос. Ее лицо напряженно, ее слова язвительны, но все ее действия кажутся продуктами долгих размышлений. Он ненавидит то, как много он изучает ее, как будто она отдала бы его в любое другое время дня. — Хорошо, я буду иметь это в виду, — говорит он с легким сарказмом, но Уэнсдей чувствует его вкус на языке, особенно по его взгляду. Его глаза блестят, губы слегка изогнуты. Ее хмурый взгляд становится глубже, а глаза остаются тусклыми и кукольными. — Я знаю, что ты саркастичен, — ее голос звучит строго. Она была слишком занята, пытаясь не сосредоточиться на том, как его бедро слегка ударяется о ее ногу, а затем тут же отступает. Преднамеренно или непреднамеренно, она не знает, как обнаружить разницу. Его бедро находится между ее ногами, и тот же самый звон теперь в ее нервах, преследуя их. — Вау, я не знал, что ты способна, — снова саркастично, но даже более того, Уэнсдей теперь легче понять это. Он даже посмеивается, находя себя забавным. Взгляд Уэнсдей снова встречается с его глазами, а затем она прижимает ткань к его порезам, нежно, но достаточно, чтобы заставить его вздрогнуть в октавах, и он тут же отстранился. Его бедро снова касается ее ноги, и легкая улыбка осмеливается искривить ее губы. — Господи Иисусе, Уэнсдей, это чертовски больно. Ты улыбаешься? Это не смешно. Он пережил десять разных эмоций в одной: беспокойство, гнев (только легкий), шок, разочарование. Рука девушки отрывается от его плеча, чтобы поднять ее ко рту, пытаясь скрыть улыбку, но Ксавьер уже знает. Он уже знает. Он может видеть, как кончики ее губ, где они встречаются, слегка изогнуты. Вся ее жизнь кажется другой, баланс нарушился, она чувствовала себя другой рядом с Ксавьером. — Ты улыбаешься, — он улыбается и сейчас почти даже смеется над потрясением от всего этого: он заставил Уэнсдей улыбнуться, даже если это причинило ему боль. Он чувствует тепло на шее, на щеках, в груди. Уэнсдей почувствовала, что все ее тело находится на новой форме вибрации, как будто она только что подверглась электрошоковой терапии. Малиновая, темно-бордовая кровь. Бледная кожа Ксавьера окрашена в тот же бордовый цвет, что и всего ночь назад, глаза Уэнсдей снова фокусируются на потоке, блуждающем по каскаду льющейся крови. Она реагирует не сразу, если что-то колеблется, почти в трансе, прежде чем она начинает что-то делать, рука двигается, чтобы прижать к свежей ране. Ксавьер тоже ничего не заметил, пока не заметит Уэнсдей, пока ее рука не окажется на его шее. Она слегка хмурится, брови приподняты в чем-то новом, озабоченном. Она роняет ткань, сосредоточившись на потоке из раны. Уэнсдей чувствует, как извинение обжигает ее кровь, прошивает кожу, царапает горло, царапает ее язык. Ее губы приоткрываются, она колеблется, резкий вздох: — Прости. Ксавье больше шокирован тем фактом, что она извинилась, вместо того, чтобы просто отмахнуться от его вины. Это была не чья-то вина, не говоря уже о Уэнсдей. — Все нормально, Уэнсдей, ты просто не заметила — это не твоя вина. Губы Уэнсдей на секунду сжимаются, и она моргает. В воздухе витает такое человеческое ощущение, что-то такое жизненное в том, чтобы быть рядом с кем-то вроде Ксавьера. Ей потребовался почти световой год, чтобы это на самом деле началось, слишком много других эмоций встали на свои места, разделившись вместе, чтобы найти главную черту. Она влюблена. Ее дыхание сбивается, и звон возвращается. Тишина между ними оглушительная, это крик, визг в склепе. Любовь была тревожным, ужасающим словом. Ее дыхание сбивается, когда она говорит: — Дай мне повязку. Взгляд Ксавьера на ней, безжалостный, беспощадный. Она чувствовала себя в его руках измазанной, податливой, слабой. Ее руки почти дрожат, когда она берет повязку, когда он предлагает ее, и нежно, когда она двигает другой рукой, чтобы прижать ее к его порезам. Только шаги в коридорах нарушают тишину между ними, признания тяжелы в их головах. Уэнсдей снова моргает, рот Ксавьера дергается. Она знает, он собирается что-то сказать, и она уже знает, что именно. Она наполняется страхом, страхом, его бедро у ее ноги уходит, когда она отступает. Девушка с трудом проглатывает свои признания: — Мне пора идти. Она не совсем знает, что сказать или сделать. Как сказать кому-то, что ты убежден в том, что он безжалостный убийца, но все же любишь его? Как сказать кому-то, что ты влюбился? Это так быстро, это ошеломляет. Они друзья, во всяком случае, ты не можешь любить своих друзей. Ксавье слегка хмурится. — О, я что-то сделал? Он обеспокоен, он загоняет ее в угол своими словами, глазами умоляя ее признаться. Эмоции небрежны, несовершенны, поскольку все они спешат направить ее, но она ничего в этом не понимает. Ее горло внезапно пересохло, внутри царапает, в основном потому, что еще одно признание делает это. Буквы выбирают сами себя, складываются в слова и строятся в виде предложения. — Я просто хочу… — начинает она. Тебя. Тебя. Тебя. Слова вертятся на языке, скажи это. У нее перехватывает дыхание, и она продолжает: — Спать. У нас… завтра экзамены. Ксавье моргает, тяжело обдумывая ее слова, прежде чем кивнуть с минимальным пониманием. — Да, точно, гм, если тебе нужна помощь с экзаменом мисс Торнхилл, просто дай мне знать. Уэнсдей тяжело принимает предложение, внутри она полна жизни. Она коротко кивает ему, прежде чем ее шаги направляют ее к двери. Она сопротивляется, тянется руками к дверной ручке и останавливается. Ее глаза метнулись к нему через плечо. Она кристаллизует воспоминания о ночи перед тем, как дверь откроется, она выйдет и тихо вздохнет с облегчением. Она внутренне благодарит себя за моменты самоконтроля. Она не знает, что делать с воспоминанием о сегодняшней ночи. Оставить его на книжной полке своего разума? Она не уверена. Единственное, в чем она уверена на данный момент, — это то, что она влюбилась.