Сойдемся на ничьей

По понедельникам в таверне пусто. С началом рабочей недели даже беспробудные выпивохи вываливаются на облизанную утренним солнцем улицу, оставляя после себя внушительный счет и полупустые бутылки самого дешевого вина. Дилюк распахивает ставни, перевязывает волосы поудобнее и начинает вычищать каждый уголок «Доли ангелов». Это его особое время. Его мнимая гавань спокойствия, полыхающая радужным миражом на горизонте грядущих событий. Мнимая — потому что одному Барбатосу ведомо, когда на порог занесет небезызвестного капитана кавалерии, отчаянного пьяницу, которому Дилюк бы с удовольствием переломал кости для профилактики, не приноси он столько пользы городу. Из постели шастать по кабакам несподручно будет, так ведь? Но Дилюк знает лучше других — к своему огромному сожалению, — что именно Кэйа, драть его кошками, Альберих рвет свою задницу ради Мондштадта как пол-Ордена вместе взятые. То, чего он знать точно не хочет, — почему этот человек так упорно старается обелить фасад своих намерений. Как будто кто-то посвящен в его тайну, кроме Дилюка. Как будто кто-то сомневается, что сэр Кэйа — настоящий ребенок Мондштадта, навсегда, с самого своего появления в тени виноградников «Рассвета», прильнувший к лону города. Еще он знает, что Кэйа ходит к нему, чтобы заглушить собственную совесть вином и полынными настойками. Еще он не знает, для чего этой скотине заваливаться именно в его таверну и именно в его смену. Он знает, каким опасным Кэйа может быть, когда охаживает своих информаторов-однодневок. Им Дилюк даже сам подливает больше и подслушивает их бормотание, но все секреты они выдают только на ухо одному конкретному капитану, пьяно дыша в изгиб его смуглой шеи. Он не знает, зачем Кэйа продолжает вмешивать его в свои темные дела и показывать ту отвратительную часть себя, за которую Дилюк давно мог бы выставить его взашей и запретить приходить снова. Он знает тысячи вещей о человеке, который имеет наглость называться его братом, а не знает и того больше. Сэр Кэйа — бельмо на его глазу, выжженная пустошь на сердце и запертая комната на втором этаже винокурни — о ней не хочется вспоминать. У Дилюка, вообще-то, есть идея, под какие нужды можно переобустроить ставшую «гостевой» спальню, но у Аделинды, которая по праву заведует всеми делами дома, в очередной раз найдется причина, чтобы отложить ремонт комнаты на следующий месяц или год. Честно говоря, и у Дилюка находятся причины впускать Кэйю к себе (не на винокурню, разумеется), так что он редко поднимает этот разговор. Но сегодня спокойную гавань ничто не тревожит. Около часу пополудни в таверну заглядывает Хосе, якобы потерял свой берет, и бросает недвусмысленные взгляды на блестящие ряды бутылок за барной стойкой. Дилюк невозмутимо натирает бокалы и просматривает тонкое стекло на свет, игнорируя нахального барда: он не скряга, но сегодня Хосе не играет музыку, да и публики нет. Хосе прекрасно знает, что по понедельникам бесплатная выпивка только в его фантазиях. Само собой, чуда не случается, и Хосе вскоре уходит. А после его ухода наступает блаженная, пустая тишина. Когда тени на стенах окрашиваются в багряную позолоту, Дилюк отрывается от пересчетов в бумагах с доходной ведомостью и смотрит на дверь. Сегодня подозрительно спокойно. Именно по понедельникам сэр Кэйа имеет дурное обыкновение заглядывать сюда, после дневного патруля и обхода постов стражи. Без своих новых знакомых, но зачастую с кем-то из других рыцарей. Либо с монашкой. От монашки там одни кавычки да тряпки, издалека смутно похожие на одеяния служительниц церкви Фавониуса, но даже в ней святого больше, чем в Кэйе. И Дилюк правда считает ее одним из лучших клиентов, ведь она хороша в двух важнейших в этом заведении вещах. Во-первых, Розария никогда не пьет сверх меры. А во-вторых, она знает, когда нужно остановить сэра Кэйю. * * * К десяти часам в «Долю ангелов» вваливается пьяный вусмерть Кэйа в обнимку с Розарией, с порога горланя то ли бардовские напевки, то ли фатуйские частушки. Его меховая накидка съехала ниже бедра и вот-вот свалится, и он сам не то шатается, не то пританцовывает, пытаясь преодолеть огромное расстояние до стойки — длиной в два трезвых шага. — Мы закрываемся, — сквозь зубы цедит Дилюк, сдерживаясь, чтобы не уронить тряпку для протирки на лицо Кэйи — случайно. — Вы? — фыркает Кэйа, обводит мутным взглядом таверну. — Я тут больше никого не вижу. — Сегодня понедельник, — напоминает рыком Дилюк. — И я работаю, в отличие от некоторых. Кэйа строит свое шутливо-изумленное лицо: округляет рот кружком, в который хочется запихнуть пробку от винной бочки, чтобы хоть иногда помалкивал, и выдыхает: — Да что ты. Розария, ты слышала? Мы отвлекаем нашего любимого бармена от других клиентов. — Его выгнали из «Кошкиного хвоста», — сообщает Розария, устраиваясь на высоком табурете. Она наверняка тоже пила, но в ее взгляде — ни грамма спиртного. — Нас, вообще-то, — морщится Кэйа и оттягивает край жилетки, пытается попасть пальцами в карман на изнанке. Вместо этого его рука скользит в запах рубашки и делает ублюдочный вырез на груди еще больше. — Тебя, — отрезает Розария. Она достает металлический коробок-зажигалку, проворачивает боковое кольцо на корпусе и подносит зажатую в зубах сигарету к вспыхнувшему огоньку. Дилюк пододвигает к ней стеклянную пепельницу. — Стоило остановиться на одном сете «Коготков», не думаешь? Дилюку совершенно неинтересно, откуда там пришел Кэйа и что он пил. Ему интересно, с какой это радости надо заканчивать в его таверне. Пускай бы и глотал себе дальше пойло, которое подают в других местах под видом модных коктейлей. — Дилю-юк, давай сыграем, — эта пьяная скотина вдруг достает колоду — карман на жилетке вывернут наизнанку — и шлепает ею об стол. Дилюк ловит пару карт, слетевших со стойки, и возвращает на место. С верхней карты таращится странный хиличурл, топчется на тисненой золотыми буквами надписи «Обман». Кэйа смотрит на него масляным азартным взглядом, его чокер дергается на выступающем кадыке. — Две-три партии, м? Я только разогрелся. — Или вы что-то заказываете, или я закрываюсь. Дилюк не собирается потакать пьяному Кэйе. Он терпеть не может пьяного Кэйю как концепт, потому что это заставляет его думать о Кэйе больше. А ему хватает забот за весь Мондштадт и в мирное время, чтобы еще беспокоиться за налакавшегося капитана Ордо Фавониус и его сомнительные решения. — Ты же не станешь мне ничего наливать, — морщится Кэйа. — Ты прав, — с удовольствием соглашается Дилюк. — Не стану. Кроме сока. — Ну и мерзость! Дилюк смотрит на сэра Кэйю крайне выразительно, а затем вскидывает подбородок и указывает им на дверь. Пускай выметается. Розария его в обиду не даст, даже если Кэйа станет нарываться на неприятности. — Тогда бутылку сока, и я не уйду, пока не выпью ее, — за едкую ухмылочку Дилюк хочет взять эту бутылку, пихнуть горлом в рот не просохшему Кэйе и заставить выглотать быстрее, чем они разыграют раунд. Может, хоть тогда протрезвеет. — Пойдет, — стиснув зубы, соглашается он. И смотрит на Розарию. — Я буду сухое красное, — она тоже достает свою колоду. У Дилюка возникает странное чувство, что насчет игры эти двое уже условились до прихода сюда. — И запиши на его счет. Ты же не против? — Без проблем, детка, — Кэйа необычайно сговорчив. Он снова начинает тихо, почти беззвучно намурлыкивать какую-то песню. Губы блестят от того, как часто он их облизывает. Вот и сейчас его язык скользит по верхней губе; затем он на секунду ловит взгляд Дилюка и нагло скалится. Все-таки сегодня сэр Кэйа ужасно, отвратительно пьян. * * * — Не понимаю, откуда у тебя столько карт молитв, — Дилюк недовольно смотрит на выложенную на общий стол «Литургию». — И ни одной «Инквизиции» за три партии. Карта с изображением церковного хора монашек предписывает скинуть три карты с руки в сброс, оставляя его с двумя картами оружия. И никакой защиты. Кэйа мог бы прикрыть его, и он бы так сделал, иначе бы Розария сначала разнесла Дилюка, а потом и его следом, но сэр Пьяница давно играет абы как. Почти не начатая бутылка с соком стоит в стороне. Кэйа полулежит на стойке и пустым взглядом разглядывает карты в своей руке. — Должны же молитвы хоть где-то сгодиться? — затягиваясь, задает философский вопрос Розария. Монашки с «Литургии» продолжают тянуть торжественное «Барба-атос наш милостивый», пока она не переворачивает карту рубашкой вверх. — Просто никто не умеет ими играть. Кэйа, твой ход. Тот бормочет «Сдаюсь» и неуклюже отодвигает свою колоду в сторону. Карточки ссыпаются дождем к ногам Дилюка, оживленные магией картинки пестрят калейдоскопом событий в теплом свете масляной лампы. — Какая жалость, — Розария звучит не особо расстроенно. Со второй партии они играют на желания, и Дилюк уже переписал вино на свой счет после первого проигрыша. Кэйа же… его они оставили в покое. — Итак, господин бармен. Чем порадуете рабу божию? — «Пламя мести», я бью дважды, — Дилюк улыбается. Все-таки он приберег один козырь напоследок. — О нет, — по безэмоциональному тону непонятно, то ли Розария не ожидала такого поворота, то ли ее карточек молитв хватит сполна, чтобы отбить его атаку. Она затягивается, выдыхает смоляной клуб дыма в сторону и кивает. — Давай. Я ставлю одну карту защиты. Безымянный герой в черном плаще взмахивает мечом над головой, ненастоящий огонь отделяется от карты и шквалом проносится по картонному персонажу Розарии. Трава вокруг девочки-разбойницы превращается в пепел, но сама героиня едва ранена. Примененная карта защиты вспыхивает изумрудным сиянием и затухает окончательно до конца партии. Дилюк улыбается еще шире: следующая атака добьет ее, а он выиграет эту партию. Розария тоже улыбается: доброжелательно и смиренно, как настоящая монахиня. Дилюку это совсем не нравится. Когда ее персонаж погибает, меж тонких пальцев появляется белая карта воскрешения. Монохромная картинка сверкает сталью, безликий голос произносит молитву, которая не просто возвращает героиню Розарии с того мира, но делает из нее ходячего мертвеца. Персонажа Дилюка пришлепывают за пару ходов. Он раздражен и не понимает, как так вышло, ведь у него хорошая колода, и он сам неплохо играет, но сегодня все идет наперекосяк. Розария делится с ним вином — он отхлебывает совсем немного, вкус ему по-прежнему не нравится. — Итак, мое желание… — ее хитрый прищур падает на Кэйю. — Нет, — перебивает Дилюк. Ему слишком хорошо знакомо это лицо — очередная выходка, с большой вероятностью придуманная на двоих. Сколько раз он уже попадался на крючок? — Ничего связанного с ним. Ничего, связанного с Кэйей. — Хорошо, — она пожимает плечами. — Мое желание, господин бармен, чтобы вы переоделись в мою одежду и вели себя благочестиво до конца следующей партии. Естественно, разливать напитки и вершить людские судьбы вместо вас буду я. С улицы доносится лай собак, продирается сквозь вой ветра. Вывеска у задней двери хлопает об козырек и поскрипывает петлями — надо будет смазать. За окном небо полыхает на миг белым, вскоре его догоняет грохот грома. В такую бурю даже из Кэйи Альбериха вышибет хмель за считанные секунды. По-хорошему бы закрыть таверну и остаться на ночь здесь, до наступления утра. Но сна нет ни в одном глазу, как и желания возиться с отчетностью. В этом проблема его смен по понедельникам: Дилюк скорее умрет от тоски, чем сгорит от стыда из-за женского платья на своем теле. Вечер понедельника, но в таверне хотя бы не так пусто. Дилюк закрывает ставни на защелки, запирает двери на засов. Возвращаясь к барной стойке, он на ходу стягивает ленту с собранных на затылке волос. — Потуши, — показывает он на сигарету. — Выветриваться не будет. Розария вдавливает в угол заполненной пепельницы окурок и смотрит на него во все глаза, даже челку со лба сдувает. Подкрашенные темно-фиолетовой помадой губы дрожат в радостно-удивленной усмешке. Отец бы перевернулся в гробу, узнай он, чем Дилюк занимается в его таверне. И перевернулся бы еще раз, потому что его сын раздевается перед девушкой, с которой не то что не помолвлен, но даже поделился бутылкой марочного вина. Безвозмездно. Непонятно, почему Дилюк ничего не чувствует. Его сердце глухо колотится, когда он косится на Кэйю — как реагировать, если очнется и увидит, на что он подписался? Но с Розарией они знакомы ровно настолько, чтобы не стесняться и относиться к этому как к игре. Перчатки на руки Дилюка не налазят, а к колготкам Розария даже не дает притронуться. Но с остальной одеждой проблем не возникает никаких: белая блуза без рукавов достаточно свободная, не сковывает его движения и утягивается корсетом на ремешки. Сам корсет переходит в подобие юбки, которая едва прикрывает нижнее белье Дилюка, зато открывает его бедра, а еще норовит съехать набок при любом неосторожном движении. Сапоги он надевает обратно свои, тут возражений тоже нет. — Как это… — Дилюк пытается разобраться с диадемой — к ней еще крепится черная атласная шаль с красной подкладкой, которая вроде как должна покрывать голову монахине, но в случае с Розарией это удобный аксессуар. И Дилюк совершенно не разбирается, что с ней делать, потому что ткань обмоталась вокруг зубцов диадемы, пока он ее ворочал туда-сюда. Розария отбирает диадему, поправляет шаль и надевает ему на голову — одним легким движением, словно устроила ее на свое законное место. Дилюк слегка жмурится, когда его волосы убирают назад, под шаль, и перевязывают лентой. — Вот теперь все в порядке, — с удовлетворением отмечает она. Рабочая форма Дилюка на ней немного висит, от штанов она и вовсе отказалась, поэтому из-под длинной черной рубашки торчат худые ноги, обтянутые в сетку. — Ну что, последнюю партию? — Надеюсь, ты осознаешь цену такого желания, — предупреждает ее заранее Дилюк, собирая свою колоду. На самом деле он еще не придумал, что загадает в случае своего выигрыша. — Намерен отыграться? — Розария тянется за новой сигаретой, но, поколебавшись, защелкивает портсигар. Он намерен. Дилюк собирается быть осторожным, к тому же за три партии он уже выучил почти всю колоду Розарии. Держать в уме сброс и постараться сохранить на руке как можно больше полезных карт — вкупе с его сильной колодой этого достаточно, чтобы разгромить оппонента раньше, чем карты закончатся. По крайней мере, так он думает до первой «Литургии». А потом отвлекается на дернувшегося во сне Кэйю, на его поднявшиеся и опустившиеся в глубоком вздохе плечи. Тот невнятно мычит имя Дилюка — достаточно, чтобы снова отвлечься и убедиться: нет, не проснулся. Может, показалось. Может, и не его было имя. Но он уже не помнит, какие карты в сбросе, пару раз путается в атаках и забывает применить защиту на своего персонажа. Герой в черном плаще пошатывается и смотрит вверх, будто на него. Дилюку стыдно: да что с ним не так? К концу партии он почти отыгрывается и приближается к победе, пока ее не вырывает Розария. В последние минут пять бой становится ожесточенным, ведется на равных, так что ей помогает даже не тактика, а везение. У Дилюка в нужный момент не оказывается банальной атаки — и он проигрывает. — Неплохо было, — говорит Розария и все-таки снова открывает портсигар. — Можно? — Кури, — дав добро, Дилюк сам поджигает ей сигарету. С пальца срывается тонкая нить пламени, освещая бледное лицо Розарии, и охватывает край сигареты. — Твое желание? — Погоди, — она выпускает кольца дыма, стряхивает пепел и снова смотрит на Кэйю. Тот дрыхнет беспробудным сном. — Думаю, загадывать желание будет нечестно. Ты почти победил. — Сойдемся на ничьей? — обычно гордость Дилюку не позволила бы сказать это, но он весь извелся, пока ерзал голой задницей по табуретке. Кто знает, что бы еще пришло в светлую голову этой женщины. Хочется просто переодеться и пойти отсыпаться. — Да… — Розария не сводит взгляда со своего друга. Дилюк тоже смотрит на него. Сейчас даже не скажешь, что Кэйа пьян. Кажется, будто он прикорнул ненадолго, пускай и выбрал для сна не самое подходящее место. Дилюк тянется, чтобы поправить накидку на его плече, но Розария опережает — и он делает вид, что хотел убрать пепельницу. И убирает ее. — Знаешь, он не спит, — вдруг сообщает Розария. — Что ты имеешь в виду? — Он просто лежит с закрытыми глазами. Дыхание неровное. Напился, вот и ленится. Дилюк, опустошив пепельницу, замирает. Это значит, что Кэйа все слышал? И даже ни разу не подглядел за тем, что происходит? — Вот только он ничего в таком состоянии не соображает, — продолжает Розария. Она заводит прядь за ухо Кэйи и очерчивает линию вдоль его скулы, стальной коготь оставляет тонкий след на темной коже. Дилюку это не нравится. Он сам не понимает, почему, пока не слышит следующие слова: — С ним можно делать что угодно, наутро даже не вспомнит. — Если он позволит, — Дилюк убирает все со столешницы и начинает натирать ее тряпкой. — Сэр Кэйа может за себя постоять. — Конечно, — Розария наклоняется к чужому лицу. Дилюк сжимает тряпку и смотрит на нее. — Но его можно попросить, и он не откажет. Хоть Кэйа и хмурит брови, его лицо сразу принимает расслабленное выражение. Дилюк не хочет верить, что Розария говорит правду, иначе бы он давно заметил. Иначе бы это заметили другие и воспользовались бы положением пьяного выскочки. И тут Дилюк — как ни сильна его ненависть к Кэйе, он так же сильно в эту скотину влюблен — не смог бы стоять в стороне. — Я бы проучила его, — в винно-карих глазах Розарии появляется незнакомый ему блеск. Она наклоняется к оголенному уху Кэйи, не сводя взгляда с Дилюка, и шепчет вполголоса — так, что слышно не только Кэйе: — Я хочу тебя поцеловать. Он шевелится и хрипло отвечает сквозь полудрему: «Детка, тебе можно все». Таверна превращается в палубу корабля, попавшего в бурю: Дилюк цепляется за край стойки, чтобы предотвратить собственное падение. За окном ужасно грохочет, воет то ли ветер, то ли дворовые собаки. Но ему только кажется, что он потерял опору. Все не так плохо. Просто… Дилюк не ожидал ни того, что случилось, ни того, что следует за этим: — И чего застыл? — Розария смотрит на него уже с полным недоумением. Она ничего не делает, только ждет. — О чем ты? Розария притягивает его к себе — Дилюк не сопротивляется — и усаживает на свое место. Кэйа точно не спит: он даже облокотился на стойку и подпер щеку рукой, косится в пол полуприкрытым глазом. — Сейчас или никогда, Дилюк. Пользуйся моментом. Ты сейчас на моем месте. Он даже не поймет, — шепот стелется волной к его щеке. До Дилюка медленно начинает доходить смысл происходящего. Ему кажется, что он сходит с ума, но Кэйа так близко, смуглая рука в обрезанной перчатке случайно касается его голого колена. В горле сухо, хотя в сердце бушует самый настоящий шторм. Он не может так поступить с Кэйей. Он не станет так делать даже в назидание всем его пьяным выкрутасам. — Возьми, — Розария протягивает ему сигарету и подмигивает. Добавляет одними губами: — Для антуража. Для какого, ради семерых, антуража. Дилюк делает затяжку, кидает окурок куда-то в сторону, плевать, если честно, куда, и кашляет. Глаза слезятся от едкого дыма, который поднимается от обожженной глотки к носу. Приходится зажать себе рот и сделать несколько глубоких вздохов, чтобы приглушить голос. Кэйа снова хмурится, и ему опять кажется, что это дурная идея. Начнет трезветь, сообразит, что происходит, и парой шуток не отмазаться. Это плохо. Это все очень плохо. Розария стоит за спиной Кэйи, и озорный огонек пляшет на ее губах: «Проучи его». Было бы неплохо сослаться, что авторство идеи принадлежит ей и только ей, но себя Дилюк обмануть не может: это он хочет поцеловать Кэйю. Это он хочет услышать, что ему можно все. В сигаретном дыме мелькает одно из воспоминаний, где один из молодых сумерских купцов, попавшись на удочку, вешается на шею Кэйи и рассказывает ему все, что тот желает услышать. Тогда Дилюка охватывает ярость. Как же сильно он ненавидит сэра Кэйю. Как же сильно он. Ненавидит. Выжженная пустошь на его сердце. И пылающий вздох с чужих губ, когда Дилюк наклоняется к его лицу. Ему грезится мерцание звезд — когда вздрагивают ресницы Кэйи, и тот ловит его взгляд, всего на секунду, пока Дилюк не касается его губ. Они на вкус как виноград, из-за сока, и неожиданно прохладные. От Кэйи всего веет легким морозом. Под смуглой кожей, когда Дилюк подается вперед, кладет ладонь ниже ключиц, разливается горячее море. Целоваться с Кэйей — что играть в «холодно-горячо». Его насквозь пронизывает крио-энергия, окутывает невидимой вуалью и рассыпается мурашками по коже Дилюка. Но внутри Кэйа оказывается горячий, жаркий, палящий. Он дышит сбито, рвано и льнет в ответ так искренне, что последний якорь, сдерживающий Дилюка, пропадает в пучине. Он зарывается пятерней в волосы Кэйи, вдыхает сквозь поцелуй морозно-цветочный запах вперемешку с алкогольным маревом. Сминает чужой язык, держит за шею сзади, подчиняет себе — делает своим. Рука в перчатке, царапавшая его колено, начинает скользить выше, к внутренней стороне бедра, и Дилюку приходится свести ноги, пока Кэйа не узнал. Ускользающее сознание на миг цепляет паника — и отпускает, потому что Кэйа сжимает обеими руками его (Розарии) одежду, и уже подается к нему сам, и целует его в ответ с такой силой, что Дилюк буквально задыхается. Ему не хочется знать, скольких человек Кэйа Альберих засасывал этим ртом, потому что он наверняка убьет их, если увидит еще хоть раз рядом. Но ему хочется, точно хочется остановиться в этом моменте. Целовать Кэйю. Чувствовать его холодную-горячую кожу под своими пальцами. Наматывать на кулак его длинный хвост, тянуть к себе. Слизывать его вкус. Вдыхать его запах. Вдыхать запах первого снега и пустынных цветов. И, может, делать больше. И, может, не будь здесь Розарии, толкнуть его распахнутым напоказ ублюдочным вырезом на барную стойку, заломить руки, чтобы не дергался, сорвать штаны и вытрахать так, чтобы больше никогда не смел таскаться сюда с другими людьми. Но Розария здесь. И она сначала хватает Дилюка за локоть, а потом уже силой оттаскивает его от Кэйи. Ему не хватает дыхания даже банально извиниться за то, что шутка зашла слишком далеко. Кэйа цепляется за Розарию, словно не заметив подмены, утыкается ей в шею и… стонет. Его плечи мелко дрожат, Кэйа часто дышит, и Дилюк больше не может на это смотреть. Он прячет лицо в скрещенные руки, упираясь в столешницу. Если бы на нем не было одежды Розарии, он бы уже выгнал их обоих и закрылся окончательно, потому что у него стоит колом из-за Кэйи, драть его в задницу, Альбериха. Избавляется от монашеских тряпок он минут через десять, когда они с Розарией допивают бутылку на двоих. Кэйа за это время не приходит в себя — дрыхнет дальше, отвернувшись в другую сторону от них обоих. Когда остается только дурацкая диадема, Кэйа очухивается и глядит на него, расфокусированно, но с интересом. И начинает ржать. Дилюк еле сдерживается, чтобы не швырнуть диадему прямо в пьяного идиота. Иногда, может, ему и хочется отыметь Кэйю, но иногда его хочется просто убить. Кэйа забывает карты и свою накидку. Как тот умудрился накидку оставить, Дилюк совершенно не представляет, однако он ужасно устал, чтобы гоняться за невменяемым капитаном. И, что хуже, до сих пор не хочет спать. Буря за запертыми ставнями усиливается. Дилюк сгребает с табурета, где сидел Кэйа, накидку и прижимает ее к щеке, закрывая глаза. Его тошнит от того, насколько он жалок сейчас. Но сейчас в таверне никого нет. Вдыхая запах Кэйи, он сжимает сквозь ткань так и не застегнутых штанов свой член, представляет вместо руки его горячий рот, его прохладные губы — и кончает. В ушах остается отголосок того негромкого, задыхающегося стона Кэйи, когда он прятал лицо на плече Розарии. Дилюка прошибает холод. * * * В следующий раз Дилюк встречает Кэйю в день его рождения, в окружении почти всего Ордо Фавониус и еще доброй части Мондштадта, чудом разместившихся на двух этажах его таверны. Кажется, сам виновник торжества не ожидал такого ажиотажа, потому что, конечно же, не он устраивал праздник. Это Джинн пришла в «Долю ангелов», а еще Эмбер, а потом даже Розария — и все с ворохом гениальных идей и предложений, которые почему-то должны были волновать Дилюка. Нет, его волнует только тот факт, что людей обслужить все столики, включая те, что снаружи, не хватает. Или смета за напитки, которые он скрепя сердце сделал сегодня бесплатными. Или сэр Кэйа — его Дилюк выхватывает из толпы всего несколько раз и всего на пару коротких минут, пока бегает между столами. Они перекидываются ничего не значащими фразами, не относящимися ни к празднику, ни к отношениям между ними. Просто почему-то Дилюк убежден, что Кэйа все знает и все запомнил. За те полторы недели со злополучного понедельника (сегодня среда, так что прошло ровно девять дней) в «Доле ангелов» духом капитана кавалерии даже не пахло. Одним утром он заскочил за накидкой и больше не появлялся. И Дилюку, признаться честно, хочется самому стереть из памяти тот понедельник с бурей, игрой в карты и поцелуем. Он бы отдал все, чтобы Кэйа заваливался к нему в таверну, как раньше, хоть трезвый, хоть уже пьяный, нес всякую чушь, спорил с ним обо всем, но не молчал и не улыбался вежливо и спокойно — так, как он улыбается всем вокруг. Дилюк любит его ухмылку, кривой изгиб рта и одну ямочку на правой щеке, любит его не предвещающий ничего хорошего оскал и туповатый пьяный смех. Он не против, когда мнимое спокойствие разбивает в щепки шторм под названием «Кэйа». Поэтому в какой-то момент Дилюк решает разобраться во всем и извиниться, и будь что будет. В конце концов, они оба время от времени выбирают неправильные дни и неправильные решения. — А я как раз с тобой хотел поболтать, — Кэйа оглядывается, словно боится, что их подслушают. — Пошли-ка туда. Дилюк следует шаг в шаг и поверить не может, что снова бесится. — И чего раньше не подошел? — не то чтобы заинтересованно спрашивает он. — Да вот что-то разом всем понадобился, — с наигранным изумлением делится Кэйа. Остановившись у лестницы, ведущей к северным воротам, он забирается на край стены и свешивает ноги. Внизу — телеги с товаром, колонны ящиков с провизией и снаряжением и очень мало людей. — Розария с тобой не разговаривала после этого? У Дилюка сердце проваливается к пяткам, а то и ниже, прямо за эту стену перед ним. Что это значит? Что Кэйа, вообще-то, не собирался с ним разговаривать сам? — Нет, — отвечает он. — Так я и думал, — Кэйа вздыхает, сжимает пальцами каменную кладку. Дилюк не может спокойно смотреть на его меховую накидку. — Прости меня за тот день. — Что? — Кэйа поворачивает голову так резко, что Дилюк отшатывается. Но ожидаемого удара или чего-то еще не последовало. А жаль, так решать проблемы куда проще. — Говорю: прости за то, что ты, возможно, помнишь, но чего не должно было случиться, — разжевывает по словам Дилюк. Повторять он точно не собирается. Он бы сам не пошел на такое, не его это вина. По крайней мере, не полностью. — Нет, я… — Кэйа явно удивлен: распахнутые ресницы, разомкнутые полукружком губы. Так это что, он все-таки ничего не помнит? — Почему ты-то извиняешься? Ты разве не… А. Хм. — Разъяснишь свой словесный сумбур? Кэйа молчит — это необычно, он не из тех людей, которым приходится за словом в карман лезть. Дилюку снова кажется, как показалось еще тогда, что кое-что не сходится. — Сядешь? Ему уже плохо становится от собственных додумок и предположений. Дилюк опускается рядом, сокращая расстояние между ними, хотя мозг уже цепляется за ближайшую отговорку и требует притвориться (даже притворяться не надо) занятым человеком: «Отлично посидели, но у меня много клиентов сегодня, поговорим позже». — Мы с Розарией… — Если вы с ней переспали, я не хочу этого знать. Он вспоминает стон Кэйи. Снова. А тот замолкает. Опять. — Архонты, ты можешь просто сказать, как есть? Мне плевать, что это будет, но сделай это быстро. — В общем, тут такое дело… Кэйа поворачивается и смотрит ему в глаза. Его рот внезапно корчится в непонятную гримасу, Кэйа фыркает, а потом падает к его плечу и начинает тихо, почти беззвучно хихикать. — Я не могу… Просто вспоминаю — и… мне кажется… что я умру от смеха… Кэйа и правда начинает задыхаться, и смеется громче, и его плечи трясутся. Дилюк не понимает причину истерики, ему действительно страшно, знал бы этот придурок, как сильно, но вряд ли случилось что-то серьезное. Иначе бы Кэйа так не хохотал. А потом Кэйа длинно выдыхает и издает тот самый измученный стон. Дилюк, держа его за дрожащие плечи, замирает. Его бросает сразу в жар и в холод. Подняв голову, Кэйа наконец смотрит на Дилюка. Его глаз блестит от выступивших слез, а лицо невыносимо близко. Так близко, что он чувствует его запах и колючую морозную ауру. — Я хочу поцеловать тебя, детка. Дилюк глубоко вздыхает и думает, наверное, сразу три вещи. Первая — ятожехочупоцеловатьтебядетка. Вторая — так это был не стон, мать твою, ты ржал с самого начала. Третья — чтоб ты сдох, клянусь, я найду сегодня безлюдное место и придушу тебя. Дилюк хватает его за ворот, дергает вверх и за собой, а потом тащит за угол, ищет пустынный переулок, о, здесь есть такие. А когда находит — толкает к стене, слушает сквозь скрип зубов кэйин хохот и сжимает пальцы на смуглой шее, на холодно-жаркой коже. Смех давится стоном, на этот раз болезненным, во взгляде Кэйи сквозь блеск звезд мелькает паника. Дилюк стирает его оскал поцелуем. И это грубо, и зло, и разжимать пальцы на наглой глотке совсем не хочется. Но желание оттрахать его хоть здесь, хоть где еще сильнее, чем порыв придушить придурка. И сам придурок — сам Кэйа, как всегда, сводит его с ума, потому что сразу цепляется пальцами за его зад и вжимается в него пахом. Потому что целует так отчаянно, словно без языка и губ Дилюка задохнется. Стонет тихо, но по-настоящему. По-настоящему. Дилюка трясет от этого, что он совсем не видит причин останавливаться. И останавливается. — Аделинда просила передать, что ждет тебя на чай, — на шуршащем от возбуждения выдохе молит он Кэйю остаться у него на ночь. — А потом? — Кэйа ухмыляется, без улыбки. Как Дилюк любит. — Смотря что ты хочешь, — Дилюк уже думает о конкретных вещах. Например, первым делом убрать меховую накидку Кэйи куда подальше и желательно до того, как они сядут за стол. — Смотря что хочешь ты, — горячее дыхание в его губы. — Тогда расскажи, что любишь и что не любишь, — Дилюк проводит пальцем по невидимому следу на острой скуле, закрывая отметину, оставленную Розарией. Что он сам точно не любит — это чужие руки на Кэйе. Кэйа заливисто смеется, прильнув к его ладони, оставляет на пясти прохладный поцелуй и глядит ему прямо в глаза. Дилюк знает, каким опасным он может быть, когда хочет добиться своего. Дилюк не знает, почему за столько лет он не научился защищаться от этого взгляда. — Тебе можно все, Дилюк.