redamancy

stop and wait a sec when you look at me like that my darling what did you expect? I probably still adore you with your hands around my neck or I did last time I checked — arctic monkeys.

      Губы Чуи на вкус как дорогие сигареты. Дазай смеется, смазано целуя его рот, жадно ловя его вздох. Тот недовольно морщится, но не отталкивает, смиренно позволяет хватать себя за талию, сжимать пальцы до синяков и целовать, целовать, целовать.       Дазай держит глаза открытыми, внимательно следит за каждым изменением на чужом лице. Чуины веки трепещут на мгновение, и спустя секунду он тонет в омуте его глаз. Рука скользит под белую рубашку и касается теплой кожи, грубо сжимая. Он хочет оставить как можно больше следов, почувствовать, как можно больше. Захлебнуться в синеве его глаз, раствориться в нем.       Ему хочется, хочется, ему так сильно хочется.       И Чуя — глупый, глупый Чуя — щедро позволяет ему. Целовать, пока легкие не горят. Скользить пальцами по шершавым шрамам, нежно царапать их снова и снова. Губами скользнуть по линии челюсти, спуститься к шее, к злополучному чокеру, чтобы потом зубами вцепиться в кожу. Сначала мягко, потом настойчивее, чтобы остались следы.       Чуя ему много что позволяет, и Дазай никогда не был хорошим человеком, чтобы отказываться.       Он отрывается от Накахары, чтобы мягко прижаться своим лбом к его. Дазай облизывает пересохшие губы, чувствуя, как волосы липнут к взмокшей шее. Он смотрит в помутневшие глаза Чуи, чувствуя, как сердце больно ударяется об грудную клетку, посылая дрожь по всему телу. Они оба тяжело дышат, не отрывая взгляд — темный шоколад и бушующее море, обнаженные друг на против друга, полностью открытые. Спертый воздух заполняет легкие, сильнее усиливая жар внутри.       Осаму завороженно смотрит, как уголок губ Чуи дергается вверх, а после легкий смешок вырывается из его рта. Он касается рукой его головы, поначалу еле ощутимо, затем цепляет длинными пальцами лохматые пряди, оттягивая их назад.       Чуя лежит под ним весь из себя довольный, зная, что Дазай у него во власти. Ладонь на затылке несильно надавливает, и Осаму снова касается своими губами его, сразу же разводя их языком. Чуя смирно позволяет хозяйничать у себя во рту, и свободной рукой трогает его шею, мягко царапая бинты.       Дазай сильнее наваливается на напарника, вдавливая в каменный пол, будто в надежде слиться с ним воедино. Нетерпеливо разводит его ноги и устраивается между ними. Чуя недовольно мычит, но смирно лежит на месте. Он рукой скользит между их телами и растягивает пуговицы на собственной рубашке, открывая обзор на светлую кожу. Осаму наконец отрывается от его губ, всего на мгновение, чтобы усмехнуться ему в лицо, а после спускается к шее.       — Не терпится?       — Завались.       Мурашки бегают по спине от хриплого голоса. Дазай зубами цепляет кожу, в то время как пальцы любовно гладят линию челюсти, а после надавливают, заставляя запрокинуть голову.       Одежда мешает, бинты мешают. Ему жарко, легкие горят, а в горле будто песка насыпали. В груди бушует пожар, сжигая кровь в венах, и он горит.       Ох, Чуя, Чуя, Чуя.       Его собственная одежда летит к чертам, а он даже не моргает, слишком поглощенный крепким телом под собой. А Накахара, рыжая бестия, только довольно ухмыляется, бедрами толкается вверх, выбивая воздух из легких. Сукин сын.       За все эти годы они успели изучить друг друга от корки до корки. Проникли под кожу, вывернули внутри все, оставив за собой беспорядок, к которому нужно было заново привыкнуть. И привыкли ведь. Набрасывались друг на друга, как собаки, зубами и кулаками каждый выбивая свое. В итоге сами не заметили, как создали что-то новое, никому из них незнакомое.       Зубы сменяет языком, сначала еле касаясь, а потом ощутимо надавливая. Оставляет мокрую дорожку на шее, а потом дует на нее, наслаждаясь, как Чуя покрывается мурашками. Его рыжие волосы разбросаны на холодном полу, словно сполохи огня — яркие, обжигающие. Чуя весь соткан из пламени. Он — начало и конец, его ярость обжигает, оставляя за собой либо пепел, либо ничего.       Он совершенно не умеет подчиняться.       Дазай стонет, когда Накахара бедрами толкается в его пах, а губами мажет по челюсти. Он закрывает глаза, позволяя Чуе сомкнуть зубы на мочке его уха, и чувствует приятную дрожь.       Над ними — открытое небо, чернильно-темное, где мерцают редкие звезды, которых почти не видно даже с крыши многоэтажного здания, где они и находятся.       Город дышит вместе с ними.       Мурашки бегают по рукам, когда прохладный воздух касается голой кожи. Он избавляется от чуиных штанов, движение уже торопливые, немного грубые, но его напарник не обращает на это внимание, и довольно стонет, когда Дазай зубами задевает затвердевший сосок. Чуя прикрывает глаза, отдаваясь ему полностью, без капли сомнения, и от этого под ребрами сладко ноет.       Чуя, глупый, глупый Чуя, как же сильно Дазай…       У него внутри дыра бездонная, которую он никак не может заполнить. А он пытался, столько раз, но она все еще там, всегда дает о себе знать. Напоминание о собственной дефектности.       Он только рад сжечь эту бездну пламенем, что пробуждает в нем Чуя.