Об ожогах и любви

В его комнате в Ордо Фавониус есть одно большое зеркало. Оно завешено толстым покрывалом. Альберих не смотрит на себя в зеркало, одеваясь и зная, что и так выглядит тонко и искусно, даже вульгарно. Ему об этом говорят долгие взгляды в спину и неизменные попытки затащить в постель, но Кэйа умный – Кэйа видит, что люди ведутся. На привычную усмешку на губах, на соблазнительные речи, на флирт через слово, на постоянную ложь. Ведутся на лисий прищур одного голубого глаза – второй скрыт. Второй видеть позволено лишь одному человеку, единственному, кто не ведётся. Кто днем качает головой в неодобрении, наблюдая, как сэр Кэйа снова пьёт, а ночью проводит руками и губами по изящному телу, целует и бесконечно извиняется. Кэйа в зеркала не смотрит – слишком отвратителен даже для себя. Уродливые ожоги покрывают плечи и спину, и Альберих считает, что заслужил. Что сам виноват – не те слова не в то время, да и очевидно, он – предатель. Следы огня на его теле как напоминание о его самой крупной лжи, о том, как он втерся в доверие, использовал, жил среди чужих как будто так быть и должно. Вписывался в семейные портреты Рагнвиндров, словно влитой – будто там его место. Кэйа все ещё не может простить сам себе того, что растоптал сердце самого дорогого человека, не смог сдержать груз на своих плечах – и вывалил все, сломав брата окончательно. Сам уничтожил все – и это лишь его вина, лишь его проблемы. Дилюк так не считает. Он целует поврежденную кожу, прижимаясь со спины, и просит прощения. За то, что ранил. За то, что не смог сберечь. За то, что позволил взять эмоциям и чувствам над собой верх – и почти убить. Кэйа шепчет, что все в порядке, а он не верит – продолжает обнимать, трепетно наносить мазь из лилий Калла, чтоб смягчить места повреждения. Потому что за четыре года, что Рагнвиндр отсутствовал, Альберих погряз в ненависти к себе слишком сильно. Вернувшись, Дилюку понадобился лишь месяц – и все эмоции брата он уже читал, как открытую книгу. Все пьяные улыбки, глупый флирт, попытки охмурить какую-то мондштадтскую красавицу, а потом бросить её и уйти, да так, чтоб дверь таверны хлопнула – специально мастера Дилюка позлить. И он не долго с этим разбирается – лишь просит, месяца так через три, чтоб Альберих задержался после закрытия таверны. А дальше все быстро – пропустить в гостевые комнаты на втором этаже таверны, заварить тёплого чаю, накинуть свой сюртук на чужие плечи – и вот уже рыдающий ему в плечо Кэйа говорит, как было тяжело, как скучал, как никогда не хотел предавать, подставлять. Как всегда любил – за улыбку, за глаза, за смелость, за яркость. За то, что Дилюк один такой на всем белом свете – ни в Тейвате, ни в любой другой вселенной не сыскать человека для Кэйи важнее, роднее, любимее. А Дилюк слушает. Обнимает крепко, целует в висок и говорит: – Теперь я здесь, теперь я рядом. Кэйа все ещё не верит, и потому решается – стаскивает с себя одежды под удивлённый взгляд, и показывает наконец то, что прятал от других годами. Перед алыми глазами – чужое левое плечо и половина спины, покрытые ожогами. Не заживают. Даже спустя четыре года все ещё как новые. Не заживают так же, как и рваные раны на душе – Альберих уверен, что лицо названого брата сейчас скривится в отвращении, что он плюнет и уйдёт, обозвав отвратительным уродом. Но Дилюк не делает ничего из этого. На лице – вместо отвращения шок, ужас, боль и сожаление. Его там так много, его так много в этих рубиновых глазах – Кэйа сейчас в нем захлебнется. Он в целом из-за Дилюка захлебывается; тонет в собственных чувствах и рыданиях, когда в голове мысль – ненавидит. Но Рагнвиндр сейчас и перед ним, подходит медленно, будто боясь спугнуть открывшего ему свои две самые сокровенные и страшные тайны человеку. Закусывает губу, и в его глазах вдруг, переливаясь при слабом свете луны, падающего в комнату, мерцают слезы. Кэйа думает, что в его глазах – целая вселенная. Слезы катятся сами – Дилюк их не пытается остановить, лишь прижимает так сильно дорогого сердцу человека, нежно руками тело обвивая, и шепчет: – Прости меня. Все что угодно проси, Кэйа, лишь прошу – прости меня. Мне так жаль, я так виноват, мне так жаль.., – голос срывается, и Рагнвиндр плачет. Плачет впервые после смерти отца, впервые после того, как в настоящем поединке скрестил с братом мечи. Рвано дышит в чужое, покрытое небольшими волдырями плечо, и обнимает. Сжимает его в своих руках, будто боится, что если отпустит – Кэйа исчезнет. А Кэйа исчезать не собирается – не смело обнимает самого близкого человека, и плачет тоже. Задыхается от собственных всхлипов, и рыдает. Потому что скучал, ждал, сожалел, корил себя, ненавидел себя, а в кошмарах то и дело снилось чужое, перекошенное от ненависти лицо. Альберих просыпался в слезах. Этой ночью он спит хорошо. Спит, ощущая, как спина к чужой тёплой груди прижимается, как тяжёлая и сильная рука уже не совсем брата обнимает поперёк груди. Дилюк же не спит совсем – а как тут уснуть? Тот, о ком мечтал годами, лежит сейчас в его объятиях. Тот, кто раскрыл себя, тот, кто отдал свое сердце и душу ему в руки, тот, кто ему не сопротивлялся. Тот, кого он любит до безумия, кого хочется оберегать и бесконечно извиняться, просить прощения – на коленях. Тот, кто его уже простил, ещё в самом начале – и сейчас Дилюк ощущает ясно, без него теперь нельзя. Он с утра встаёт пораньше, – ещё нет даже шести, а он уже на ногах. Завтрак для Кэйи приготовить в таверне сложно, но он делает. Для него, ведь сам Дилюк поесть сможет позже. Альберих встаёт ближе к половине восьмого, спускается вниз, весь такой сонный, ещё не до конца глаза открывший, и Дилюк чувствует, как в груди вновь забытое тепло разливается, щемящая нежность к человеку, почти упавшему за барную стойку перед ним оплетает лёгкие. Он наклоняется, целует в лоб и ставит тарелку с остывающей яичницей к нему под нос. На десерт немного слаймового желе и кружка бодрящего кофе, благодарный смазанный поцелуй в щеку и попытки капитана выбраться из крепких объятий. Кэйа в тот день с утра нехотя покидает таверну, понимая, что им обоим надо работать, но обещает прийти ближе к вечеру – Дилюк привычно хмыкает, будничным холодноватым тоном заявляя, что сэру Кэйе стоит перестать так много пить. Альберих ответно нацепляет ухмылку на губы, но вместо обычной шутки, что должна сорваться с его губ в таком случае, говорит совершенно другое: – А я не выпить, Мастер Дилюк, я к вам приду. Дилюк весь день работает, думая лишь о том, что хочет быстрее вечера. *** Проходит месяц, два, три. Дилюк любит его всего – с головы до пят, показывает и доказывает. Целует беспрерывно, обнимает, и шепчет о том, как любит-любит его, до безумия, до искорок перед глазами, о том, как Кэйа прекрасен – как целовал бы его руки, тело, как готов перед ним на колени опускаться, и если надо будет – он убьёт себя, лишь бы ему хорошо было. Альберих в ответ тоже самое – падает в чужие объятия, даёт свое тело и руки целовать, сам на колени опускается; доверяет безгранично, и душу с сердцем в чужие ладони отдает каждый день; час; минуту. Одна у них разница – Дилюк может любить его, а Кэйа себя – нет. Он все ещё не смотрит в зеркала; скромно улыбается и краснеет на его комплименты, а внутри мысли о том, что нет, это не так. Однажды само вырывается: «Я не так красив, как ты говоришь, я не так прекрасен, как ты считаешь» – а Дилюк хмурится, потому что для него Кэйа самый лучший, и как донести это до самого Альбериха, он пока не имеет понятия. Но говорить о том, как он прекрасен не прекращает, целовать чужие смуглые руки начинает ещё чаще. Обнимает бесконечно, на ночь всякие книги читает, чтоб Кэйа спал хорошо. Или наоборот, уснуть совсем не даёт – толкается медленно, сводя с ума, обводя своими мозолистыми ладонями изгибы чужого тела; заставляет кричать от удовольствия. Он любит то, как Кэйа ему весь отдаётся, но все ещё не понимает, как заставить Кэйю полюбить себя. Осознание приходит само – Дилюку достаточно однажды достать откуда-то небольшое зеркальце, и в нем Кэйа видит себя. В его тёмно-синих волосах ярко мерцает вплетенная Дилюком светяшка, на щеках едва заметный румянец, а на губах такая красивая, тихая, спокойная улыбка. Кэйа улыбается сам себе, смотря на собственное отражение, и думает, что, может, не так уж он и отвратителен. Дилюк смотрит на него, и думает, что понадобилось только время. А время для Кэйи у него есть всегда. И с Кэйей вместе времени у них ещё много.