Под звëздным светом

       — Неужели ты откажешь мне одном единственном танце?       Глаза Кейи — искры веселья, янтарь и сапфир, осколок солнца и отражение ночного неба. И Альбедо не может перед ним устоять.       Шаг, поворот, лёгкий изгиб и наклон. Рука в руке и улыбки на лицах. Свет фонарей в полночь и пустая сцена за городскими воротами, где только одуванчики всё никак не могу взлететь.       Кейя смеётся легко и звонко, в мелодию старой-древней песни из мест, о которых больше не говорят. Альбедо в пол голоса напевает слова, которые кроме них здесь и сейчас никто не поймёт. Время к ним неумолимо и стремительно продолжает свой бег, но Альбедо кажется, что весь мир застыл в тот момент, когда Кейя, шутя и перекатываясь с пятки на носок, обиженно-весело и с привкусом патоки на губах, поманил его за собой. За двадцать минут до полуночи. За двадцать минут до дня, когда в Кхаэнрии появилось новое солнце несколько несносных лет назад. Альбедо согласен, чтобы этот миг стал его вечностью так, чтобы никогда-никогда ничего-ничего за пределами не было.       Кейя ведёт, как ему вздумается, провожает руку в руке и переходит от танца к танцу. Кейя мешает базарные пляски Мондштадта, вычурные вальсы Кхаэнрии и смертоносные танцы меча. Кейя сам по себе — смесь из осколков, песка, стекла и одуванчиков. Ветряная астра в центре бури, и ему там так комфортно и хорошо, что Альбедо смеяться хочет с его дикого и необузданного. Что улыбается в унисон и держит руку так крепко, что никогда не отпустит.       Часы ознаменовали полночь прямо тогда, когда две тени-беглеца закружились из городских ворот прочь к Сидровому озеру. Когда Альбедо расслабил плечи, а Кейя только-только начал смеяться. Они ушли, потому что сегодня и сейчас в этом мире всё для одного только Кейи. И птицы поют, и ветер шумит, и вода мягко омывает берега. Не потому что так кто-то сказал или предвидели пророки, но потому что Альбедо решил так для себя и для Кейи. Потому что сам Кейя заслужил в день рождения чуть больше чем танец на берегу озера за стенами-ограничениями города свободы. Потому что сам Кейя сейчас просто Кейя, а не надежда рассыпавшейся по ветру нации, и смеётся так, будто в мире больше ничего нет и не нужно. Только рука Альбедо в его собственной и лунный свет в золотых волосах, слабая улыбка губ и аквамаринов глаз. Будто не только весь этот день с самого полуночного боя часов, но весь мир в каждое своё мгновение для них двоих создан и взрощен.       И когда первый снег срывается балеринами-перьями с неба, Кейя не останавливается. Кейя кружит белого-бледного Альбедо, сливается сердцем с ним и со снегом, создаёт бабочек-льдинок и целует прохладные губы — счастье неописуемое и неуёмное в маленьком человеческом сердце. У Альбедо сердце нечеловеческое, но и его не хватает. И поцелуй-улыбка получается робким, изящным, проникающим в самое сердце и душу. Да и целуются разве губы, когда вокруг звёзды-снежинки и ночь-день рождения надежды нации. Надежды и центра бескрайней вселенной Альбедо.       Кейе плевать на всё кроме них настолько, что он кружит и кружит Альбедо, даже без ритма, просто под стук сердца, и Альбедо видит в этом больше, чем во всём остальном. И, раз так, как он может хоть в чём-то ему отказать?