В лесной глуши

Она танцевала. Танцевала здесь, в лесу, на этом бесконечном ковре из блеклых сухих листьев. Кружилась, не видя ничего и никого вокруг. Он наблюдал. Глядел, не в силах пошевелиться, и страх сжимал его горло ледяной петлей. Какой-то совершенно парализующий страх. В один миг хотелось остановить ее, одернуть, прижать к себе. Но уже в следующий он боялся пошевельнуться, чтобы не нарушить окружавшее их волшебство. Он смотрел на этот танец, смотрел, будто завороженный, и с трудом понимал, что больше всего на свете хочет, чтобы она не прекращала танцевать. Боится, что она остановится. Мелодия леса не имела ни начала, ни конца. Маленькая светловолосая девочка кружилась на поляне, среди многовековых деревьев, и ноги ее, казалось, вовсе не касались земли. Ее платье мягко шуршало в такт ветру. Каждое движение ее таило в себе удивительную невинность и мягкость. Да-да, она была удивительной. Одно это слово характеризовало ее сполна. Легкий румянец покрывал ее пухлые щечки, с губ не сходила улыбка. Она была просто-напросто удивительной. — Жано, ты правда не боишься их? — неожиданно она остановилась в самом центре поляны и прижалась спиной к древней полуразрушенной колонне. Вся поляна была окружена увитыми зеленью разновысокими колоннами, таким-себе амфитеатром из колонн, и это только добавляло их любимому месту таинственности. Он вздрогнул. Тысячи ножей разом впились в его тело, в его сердце, в кончики его пальцев. Волшебный танец прервался и волна звенящего холода окатила юношу с ног до головы. Слегка ссутулив плечи он вышел из тени дуба, скрывавшей его до той поры. — Не боюсь, — глухо произнес он. А затем уже увереннее добавил: — Они никогда не причинят вреда тем, кто уважает их покой. Страху не должно быть места в твоем сердце. Нет. Запомни, только уважение. Девочка смотрела на него с неподдельным интересом, даже с восхищением. — А сейчас они здесь? На миг он задумался, затем кивнул: — Да. — Правда, Жано? Ты правда видишь их? — она завертела головой. — Где? — За твоей спиной. И за моей. Повсюду, милая, они повсюду. "Милая". Сердце его колотилось. Вокруг них и правда толпились духи. Землистые лица давно погибших людей были обращены к ним. Невидящие глаза взирали на них, холодные, призрачные руки, тянулись к ним. Тепло привлекало призраков. Но они не могли причинить живым вреда. Они были не более, чем фантомами давно минувших лет и юноша действительно никогда их не боялся. "Милая". Такая горячая, живая. Словно в насмешку над всеми этими мертвецами она была даже слишком живой. И такой удивительной. Он шумно вдохнул, потому что воздуха ужасающе не хватало. А затем еще и еще раз. Призраки продолжали взирать на них, хотя одному дьяволу было известно, могли ли они хоть что-нибудь видеть. Эта поляна с ее полуразрушенным храмом была их домом и их тюрьмой. С самого детства он любил слушать истории о них, любил представлять себя здесь много веков назад, представлять, как, будучи одним из избранных, борется с огнем, охватившем храм. Представлять, как гибнет за правое дело. — Почему же я не вижу их, Жано? — девочка снова обратилась к нему с вопросом, видимо заметив, что мысли снова унесли его куда-то далеко. — Почему?.. Почему... — он все еще не мог успокоить безумно стучащее сердце; разум его, едва вернувшийся из давних веков вновь утонул в ее глазах, полных любопытства и непосредственности. До боли впиваясь ногтями в ладони, он совершил над собой невероятное усилие, чтобы наконец подойти к девочке, и присел перед ней на корточки так, чтобы быть с ней на равных. Взгляды их встретились. — Все потому, что ты слишком юна, — прошептал он. — Ты слишком светла, чтобы видеть их. Но если закроешь глаза, ты почувствуешь их, моя милая. С этими словами он нежно коснулся губами ее лба. От нее исходил невероятный аромат. Аромат молока. Аромат полевых цветов. Аромат детства. И у него закружилась голова. Казалось, сердце сейчас разорвется, не выдержав этого бешенства. За доли секунды леденящая кровь сила, сковывавшая его волю и движения, обратилась в жар; ему захотелось расстегнуть ворот камзола, а лучше бы вообще сбросить его к чертям! Захотелось с головой окунуться в прорубь и вдоволь надышаться хотя бы там. Обессиленный этой удушающей близостью, юноша упал на спину. Утопая в жухлых хрустящих листьях он, сам того не желая, увлек девочку за собой. Обхватив его ручонками, она со смехом зарылась в листве. Она смеялась так звонко, так громко, что все звуки леса растворялись в этом смехе. Ни щебетанье птиц, ни тявканье лисицы, ни отдаленный шум грозы не тревожили слух, пока она смеялась. Аромат молока и полевых цветов окружил их, и призраки начали расступаться. Они скрывались за колоннами и уходили вглубь леса. Постепенно все они исчезли, все до единого, и он не видел их более. Она положила голову ему на грудь и изо всех сил зажмурила глаза. — Сейчас я чувствую, что все они ушли... — Так и есть. Резкий порыв ветра сорвал с деревьев охапку мертвых листьев. — Я слышу, как бьется твое сердце, — продолжала она, не открывая глаз. Невидящим взглядом он смотрел в небо в страхе шевельнуться. Сердце и правда не умолкало ни на мгновение. Жар от ее прикосновений разливался по телу наслаждением, граничащим с болью. — Только у тебя оно бьется по-настоящему, знаешь. Когда я обнимаю матушку, я никогда не слышу ее сердце. Как думаешь, Жано, у нее есть сердце? — Я не знаю, — прошептал он. Да нет же! Он должен был сказать, что сердце матушки на месте, там, где ему положено быть. Просто Господь хранит его от волнений, потому биение его никогда не слышно. Она всегда была примером истинной христианки, всегда была и остается верна Господу и оттого он благословляет ее. Каждый день Господь благословляет ее в ответ на ее горячие молитвы. Оттого и сердце матушки всегда спокойно. Не то что его. О, если бы только все они знали, что тревожило его сердце! Никто, никто и никогда не пожелал бы пережить такое. Такую любовь и такую ненависть. Такое блаженство и такое отвращение. Он поморщился, прогоняя навязчивые образы. Как мог он исповедаться в том, что терзало его? Как мог рассказать это святому отцу? Он не знал. Да и наверняка просто-напросто не смог бы подобрать слова. Какими словами может описать солнце человек, обречённый на жизнь под луной? Как слепому описать великолепное произведение искусства? Нет, он не знал этого. Но зато он прекрасно понимал, что ни один небесный ангел не мог бы спасти его проклятую всеми святыми душу. Ни Бог, Ни Дьявол не отпустят тот жуткий грех, что таится в его мыслях. Так давно, кажется с самого его рождения. Или ее. Да, верно, с ее рождения. С рождения этой беззащитной белокурой малышки он стал другим. И пути назад нет. Отныне ни Бог, ни Дьявол не вступятся за него на страшном суде. А бедная графиня... Она, верно, заломит руки, украдкой смахнет слезу и покрепче сожмет в руках свой розарий. И помолится за него. Безутешно, искренне. Как всегда. Но и она никогда не простит ему этого греха. Как бы сильно она не любила своего единственного сына... Она не простит. Такова цена его живого сердца. По щеке его скатилась слеза. Он должен был сказать, что сердце матушки самое любящее и негоже думать такие вещи, а тем более произносить их вслух. Но говорить вообще не хотелось. Хотелось навечно остаться вот так лежа на земле, хотелось утонуть в этом ковре из засохшей листвы. Вот здесь, на этом самом месте. Исчезнуть, раствориться, сгинуть. Как те две дюжины еретиков, что когда-то погибли в сгоревшем храме. Они ведь когда-то жили в этом лесу, они за что-то боролись, они верили в Бога. А теперь от них не осталось ни следа, только легенды, воспоминания. Лишь сказки для детей, что время от времени прибегают сюда в надежде встретиться с призраками. А ведь однажды они вдвоем могли бы также исчезнуть в лесу... Что было бы тогда? Что стало бы со спокойным сердцем матушки? Какие бы пошли разговоры? Это наверняка был бы какой-то негласный траур. Боль, не имеющая словесного выражения. Прямо как его собственная боль. Крестьяне шептались бы без умолку, обсуждая эту загадочную историю. А люди отца рыскали бы по самым темным закоулкам, искали бы их, искали бы с собаками, искали бы долго, упорно. И безрезультатно. Малышка по-прежнему лежала с закрытыми глазами и не ослабляла объятий. От нее исходило потрясающее, ни с чем несравнимое тепло. Прическа ее, такая идеальная с утра, растрепалась, и ее шелковистые кудрявые волосы разметались по плечам. Двумя пальцами он аккуратно приподнял мягкую прядь. И снова аромат молока и полевых цветов поглотил его, не давая возможности вдохнуть. Он закрыл глаза и опять провалился куда-то, на какую-то совершенно неведомую глубину. И падал, падал, падал, окончательно потеряв способность мыслить. Очередной порыв ветра взметнул ее волосы и выхватил волшебную прядь, но все это уже было совершенно неважно. Там, куда он провалился, куда проваливался каждый раз, когда касался ее волос, ее кожи, шелка ее платья, не было ни ветра, ни леса, ни времени. Там не было стыда. Не было страха. Лишь аромат молока. Молока и полевых цветов. Девочка перевернулась на спину и теперь вглядывалась в неспокойное небо широко распахнутыми глазами. Аромат близящейся грозы потихоньку вытеснял аромат молока. Ветер усиливался, где-то в глубине леса раздался одинокий тревожный вой. — Нам лучше вернуться, да? Матушка наверняка уже волнуется. Он открыл глаза, с трудом понимая, где находится. Тяжелое дождевое небо проносилось над ними с неумолимой быстротой, оттенки его то и дело сменялись. Протяжный вой повторился и на этот раз ему ответил еще один волчий голос. Призраки постепенно возвращались. И с ними возвращалось желание сбежать. — Да, ты права, — произнёс он, — ты права, мы должны возвращаться. Приближается гроза. Она поднялась с земли и стала отряхивать измятое платье, а он всё пытался выбраться из паутины собственных мыслей. Пытался оторвать взгляд от неба. Вой прозвучал снова, на этот раз гораздо ближе, и девочка в испуге обернулась. Призраки снова заполонили поляну. Они взволнованно сновали тут и там, то и дело обращая мертвые лица к своим юным гостям. — Жано... — прошептала она. Голос ее прозвучал так неожиданно холодно, что юноша невольно вздрогнул и сеть мечтательных образов, сковывавшая его, вмиг разорвалась. В нескольких шагах от них едва слышно хрустнула сухая ветка; он быстро вскочил на ноги и сжал рукоять охотничьего ножа, висевшего на поясе. Другой рукой он крепко прижал к себе испуганную малышку. Ветер трепал их одежду и волосы, то и дело стряхивая листву с усталых многовековых деревьев. Огибая засохший куст шиповника, на поляну вышла некрупная грязновато-серая волчица. Она сделала еще несколько шагов, словно бы не замечая детей, а затем вдруг остановилась и с интересом повернула к ним свою вытянутую морду. В этот момент один из призраков, неестественно растопырив костлявые руки, метнулся в их сторону. Лицо его было искажено в беззвучном крике. Животное взвизгнуло, попятилось, и, развернувшись, опрометью бросилось в лес. Очередной порыв ветра ударил в лицо; гроза неумолимо приближалась. Словно боясь быть застигнутыми дождем, призраки столпились в небольшой нише у своего храма, где частично уцелел потолок. — Чего она испугалась? — девочка подняла голову, внимательно глядя в глаза своему защитнику. И неожиданно даже для себя самой добавила: — Это они, да? Призраки прогнали ее? — Я же говорил, если ты уважаешь их покой, они на твоей стороне. Крупная капля упала ему на лицо. Затем еще и еще одна. В лесу воцарилась давящая тишина, готовая с минуты на минуту уступить место шуму ливня. —Бежим! — девочка схватила его за руку и весело потянула в сторону дома. От недавнего испуга ее не осталось и следа. Он улыбнулся. Легко, уверенно, свободно. Так, как не мог улыбаться дома. И она ответила на эту улыбку. На щеках ее снова заиграл нежный румянец. Горячая маленькая ладошка ее была в его руке. Что могло быть важнее? Он не знал. И был уверен, что сам Господь не знал этого.