Минуя вопросы

      — Двести семьдесят четыре года, Чонгук, — тихо говорил Юнги. — И два с половиной века я с тобой. Не будь таким жадным…              Чонгук молчал. Под кадыком словно застрял грецкий орех — крупный, жёсткий, шершавой скорлупой натирая стенки горла. Не сглотнуть, не выплюнуть, и только ресницы слипались от непонятно откуда взявшейся влаги.              Он вцепился в руку Юнги — ужасно старую, невыносимо морщинистую руку в пятнах и родинках. Зима была на исходе, но Чонгук клял себя за то, что не заметил, как по осени на исходе оказался Юнги. Тёмной тенью лёг под глаза вечно юного мага Самайн, да там и остался. Йоль вплёл в синие волосы седые пряди. Имболк разрисовал морщинами кожу, словно окна морозным узором.       К Остаре Юнги не смог встать с кровати.              Чонгук стоял на коленях, утыкаясь в такие слабые нынче руки. Два с половиной века! Какая чушь — только вчера он стоял и впервые смотрел, как эти руки будто порхают: готовят зелья, собирают ужин, зашивают раны на коже шебутного фамильяра. Творят магию, ласкают его, Чонгука, обхаживают огородную зелень — откуда взялось два с половиной века?              — Я и так задержался — тихо шептал Юнги, и Чонгуку невыносимо захотелось закрыть уши — таким надтреснутым и ломким был старческий голос. — И всё благодаря тебе. Ты меня тут держал. И силой делился щедро, как только мог. Но я не вечен, Чонгук-и. Люди не вечны…              — Предатель… — еле слышно шепнул Чонгук. Потянулся, обхватил хрупкое теперь тело, лбом уткнулся в грудь. — Ты такой предатель…              Два с половиной века вместе — Чонгук не видел, но будто слышал, будто чувствовал кожей, как по губам Юнги скользнула улыбка.               — Я люблю тебя, дурачок. Но мне пора….       Рука еле скользнула по рыжим прядям в чёрных волосах, бессильно шевельнула пальцами за ухом. Чонгук взметнулся, поднял голову. Поймал — последний взгляд, последний выдох, — и замер, безмолвно таращась на тень улыбки на навеки застывшем лице.              Чонгук вскочил, отпрыгнул на шаг от кровати. Рука Юнги упала, вытянулась вдоль тела; маг смотрел прямо перед собой, будто бы всё ещё видел Чонгука и улыбался только ему. Фамильяр сжал кулаки, открыл рот — орех в горле раскололся, запер дыхание, а жёсткая скорлупа внутри разрасталась, колола и жалила острыми деревянными краями. Разносила щепки по венам, и те шершневым роем впивались в голову изнутри.              — Юнги, — кое-как просвистел Чонгук хриплым выдохом.              Маг, который на призыв фамильяра отзывался всегда — будь они даже в сотне миль друг от друга, — неподвижно, безмолвно смотрел прямо перед собой.              Чонгук бросился вон из дома.              Лес привычно-приветливо распахнулся навстречу: стволы буро-серой коры, голые весенние ветки, колючая бахрома сосен. Принял, пружиня под босыми ногами слежавшимся за зиму настом из коры, игл, листьев и льда. Хрустел вдогонку, вздыхал, вился бесконечной кольцевой, принимал в себя всё, что выплёскивалось из фамильяра в безумном беге.              Ветер бил в лицо сотнями, — нет, не запахов, пока лишь оттенков, — прелых листьев, талой воды, робких ростков подснежников; мха, стряхнувшего с себя снежную паутину; коры и семян, вот-вот готовых лопнуть с первыми тёплыми весенними лучами. Ветер огибал, вуалями тянулся между пальцами, руками; собирался за спиной в крылья, и словно бы подталкивал — беги! Ещё! Быстрее! Ты сможешь, точно сможешь убежать от такой нелепой, глупой, восхитительной не-вечной любви.              Чонгук бежал, и бежал, и бежал. Сил у него было — впору обежать весь материк. Но смутно, сквозь хрустевшую скорлупу ореха в крови, он надеялся устать: так устать, чтобы упасть, не двигаться, чтобы иглы и колючки растворились, исчезли — или пронзили насквозь. Он не плакал, нет — но ветер леденил мокрые щёки. Он хотел умчаться как можно дальше, так быстро, чтобы за спиной оставить картинку о мёртвом человеке с седыми волосами, старом и иссохшем. Пусть бы в памяти он остался иным: неспешным, обстоятельным, иногда — злым, но чаще озорным и заботливым, с кошачьей улыбкой и добротой во взгляде. И молодым — невыносимо, прекрасно молодым, с сильным телом, яркими глазами, полными энергией движениями…              Но гадкая память была сильнее Чонгука, быстрее Чонгука — картинка так и стояла перед глазами, словно тупой пилой резала сердце. И он оступился.              И падая вниз, в темноту, он почувствовал как всё, что кололо, жалило, резало словно вонзилось прямо в сердце, и стало ныть на одной пронзительной нудной ноте, тупой, сосущей болью.              Он скорчился, не чувствуя ушибов, переломов, порезов — лишь эту тягучую чёрную боль, в которой больше не было света и больше не было Юнги.              

***

      Мара вдохнула ветер. Она не чуяла запахов — но чуяла кое-что другое. Силу, что янтарным светом разливалась от подножия пригорка.              Богиня смерти скользнула с вершины вниз, кутаясь то ли в облако, то ли в обычную белую шаль. Замерла на мгновение, рассматривая скорчившегося у ног человека, босого, одетого лишь в штаны и рубаху. Мокрицы и пауки уже наладили к большому тёплому неподвижному телу дорожки. За пригорком пролаял волк, созывая стаю.              Мара присмотрелась.              На дне тёмной, усыпанной прелыми листьями ямы, умирал юный бог. Он был соткан два с половиной века назад — из тихого грустного одиночества, мечтаний, иллюзий, желаний, и огромной нерастраченной любви, которой один молодой маг так жаждал поделиться со всеми.               Ему не ответили люди, зато ответил Мир. Взял и подарил пушистый комочек в обличье кролика. Тот сначала робко присматривался, пропитывался магом. Ходил за ним незримым хвостом.       Подглядывал за стаканом рябиновой наливки в его руке тягучими осенними вечерами, которые маг коротал перед камином. Встречал с ним весенний ветер у звонко журчащей речки, во время сбора первоцветов. Прятался в тенях летних закатов на рыбалке, ревновал к жару девичьих тел на сеновале. Выбивал лапами на полене чечётку заснеженным утром, когда ночной мороз румянил щёки, стоило магу выскочить за охапкой дров.               А потом вылез из-под куста хосты, чтобы сказать, как ему надоело быть ничейным.              — Так сладко, так больно, так сильно. И так грустно и безнадёжно, — качнула головой Мара, рассыпая по свежей паутине смех, скрипучий и резкий, как вороний грай. Волк за холмом завыл, оборвав волчью песнь короткой лающей нотой. — Ты прав, серый. И очень жизнеутверждающе.              На дне тёмной гниющей ямы погибал от тоски юный бог. Пауки сучили лапками и тянули тоску к себе, пряли, ткали, покрывая тонкой серебристой сетью покоя медово-горчичное тело.              Богиня присела рядом. Протянула руку; едва коснулась рыжей пряди на макушке.              — Спи, — шепнула она. — Ещё такой юный, такой глупый. Первая потеря — всегда больно…              — Забери меня… Не хочу больше потерь… — еле вытолкнул из себя Чонгук. Тоска укутала, погрузила в беспамятство. Вокруг был только Юнги: молодой, сильный, красивый. Что вперегонки с ним бегал на рассвете за весенними травами. Сгребал горы разноцветных листьев по осени. Кидался снежками зимой, жёг костры летом.              Крепкая хватка, нежность узких губ; пух синих волос под рукой и невыносимо заботливые, горящие янтарём глаза.              ЮнгиЮнгиЮнги…              Смешок расплескался по проталинам, переплёлся с весенними лучами.              — Спи, — тихо шептала Мара. Паутинная сеть затягивала яму, мавки оплетали пригорок мороком. Делилась богиня смерти каплями магии осторожно, чтобы не навредить.              В конце концов, все уходят, и даже боги. А этому, в яме, долгий путь впереди.       Пусть отдохнёт.              

***

      Чонгук вскочил, словно бы от толчка. Продрал чем-то залепленные глаза.       Вытянулся во весь рост на пригорке, окутанный паутиной. Смутная мысль про исчезнувшую одежду мелькнула и пропала. Весна царила вокруг всё так же: тёплыми лучами, птичьим хором, запахом клейкой смолы на свежих почках и хрустальным звоном талой воды.              Он выдохнул и медленно побрёл обратно. Сколько он так тосковал? День? Два?              Но тоска больше не ела сердце и это казалось ужасно, страшно неправильным.       Как он, Чонгук, мог его вот так бросить?              Наверняка горожане уже нашли тело и сейчас рассказывают страшные байки о том, как молодой и сильный маг за зиму превратился в дряхлого старца.              Как он оставил его?       Похороны… у людей ведь приняты похороны?       Чонгук должен сам его похоронить!              Нетерпение подгоняло — он сорвался на бег. Кажется, боль его всё-таки подкосила, он то и дело оступался. Будто за время его то ли комы, то ли сна лес, исхоженный вдоль и поперёк, где знакома каждая упавшая шишка, предал, сдвинулся, поменял положение. Откуда тут этот орешник? А секвойя — разве она была такой высокой? И где их с Юнги любимая земляничная поляна?              Чонгук бежал, изумляясь и тревожась всё больше.       И замер у привычного ельника перед домом, что стал почти в два раза выше и в два раза реже.              И смотрел, смотрел, не веря глазам.              На город вдалеке, за полосой леса, что разросся почти вдвое.              На дом — их старый, уютный бревенчатый дом, который обзавёлся новой крышей, стены сменил с деревянных на каменные.              На новую старую ограду. Они с Юнги отродясь не огораживались, но изгородь теперь была, и не просто была — она была старой, обветшалой, будто ей уже сто лет.              И на парня, который не то чтобы ловко орудовал киянкой и пилой.              Чонгук смотрел на новичка с непонятной ему самому злостью.              У того были невыносимо розовые волосы, до того розовые, что слипались зубы, будто укусил огромный, сладкий-пресладкий кусок нуги. Он был широкоплечий и немного сутулый, и смешно моргал — как будто всем лицом, и чихал по-дурацки, пока разбирал старый навес. Тот никуда не годился ещё в их последний с Юнги год — обветшал и пропускал воду, и когда они под ним сидели на скамейке, любуясь на дождь, на них вечно капало. А сейчас от него осталась вообще труха. И это невыносимо розововолосый чихал, и ругался, и смешно утирал рукавом нос, и таскал трухлявые доски на середину полянки перед домом, к горе мусора, которую явно планировал сжечь.              Он был так ужасен, что Чонгук подумал, что очень хочет его цапнуть.              Чонгук вздохнул. Тени леса скрадывали его силуэт. Они шевелились, ползли, и силуэт вместе с ними текуче менялся — припал к земле, вытянул хвост, уши, длинную зубастую пасть.              Из-под куста хосты на полянку перед домом выкатился мелкий, немного неуклюжий волчонок. Уставился новому магу прямо в глаза.              Тот замер. Не отрывая янтарного взгляда, медленно опустился на колени, сложил на них руки. И услышал в голове невнятный мысленный голос:       «Прибираешься? А меня прибрать можешь?»