The criminal secret of hearts

С наступлением ночи

Просыпаются желания...

Свет, отражённый от начищенного до блеска пола и множества позолоченных деталей, инкрустированных в узорчатые стены залы и высокие потолки, нещадно слепил глаза. От вакханалии голосов и смеси самых разных духов, какие только можно было найти в Лондоне, становилось душно. Только доносившаяся откуда-то сбоку красивая мелодия скрипки спасала эту удручающую картину, пробираясь под кожу и задевая каждую струнку души. Альберту Мориарти, побывавшему на стольких балах, званных вечерах и приёмах, до жути надоела вся эта лицемерная мишура, но что не сделаешь ради поддержания имени, поэтому он всегда отвечал согласием на поступающие отовсюду приглашения, хотя порой их хотелось разорвать и выкинуть в камин. Окружённый столькими людьми он ощущал себя совершенно чужим среди них, но это чувство преследовало его с детства, так что было столь же привычно, как постоянство дождей. Покручивая тонкую ножку бокала, Альберт вглядывался в толпу — от мелькающих яркими пятнами платьев дам, кружащихся в танце со своими партнёрами, рябило в глазах — и искал лишь одного человека, надеясь и в то же время страшась его найти. Все звуки отошли на второй план, заглушенные участившимся сердцебиением, а в горле пересохло, когда его взгляд все же наткнулся на высокую, статную фигуру. Майкрофт Холмс, само правительство, почтил этот вечер своим присутствием. Отчужденный и недосягаемый, с высока взирающий на собравшуюся вокруг толпу, он разговаривал с каким-то аристократом, стоя так, что можно было бессовестно любоваться его красивым мужественным профилем. Альберт, кажется, на миг перестал дышать. — Ах, смотрите. Это же мистер Холмс, — послышался тонкий голосок девушки, стоящей в компании своих подруг всего в нескольких шагах от Мориарти. — Такой красивый, — протянула другая аристократка, приложив руку к груди. Сплетни. Они были неотъемлемой и такой мерзкой частью знатного мира. Сколько раз Альберту приходилось выслушивать их, сколько раз он сам становился предметом обсуждения и распускания безосновательных слухов. На мгновение в душе поднялась волна неприязни, но он не сдвинулся с места, лишь сделал глоток вина в попытке избавиться от горечи во рту. — Красивый, — согласилась одна из дам. — Да только шансов у тебя нет. Еще ни одной не удавалось растопить его лёд. — И не говори. Мне от одного его холодного взгляда становится не по себе. А Альберт плавился под взором этих темно-синих очей. — Даже от его голоса веет морозом. Этот голос шептал на ушко столько греховно-сладких слов, что от одного воспоминания сердце Альберта замирало, чтобы вновь забиться гораздо быстрее, чем раньше. — Кажется, он полностью во власти своей работы и человеческие чувства ему чужды. Он был самым настоящим, самым человечным из всех, и Альберт растворялся в даруемых ему чувствах, таких ласково-нежных и тёплых. Граф сделал несколько шагов вперёд, показавшись в поле зрения молодых аристократок, которые тут же, позабыв о своём разговоре, окружили его стайкой райских птичек, каждая из которых так жаждала его внимания. Лучше пусть он на время станет их собеседником и кавалером — слушать глупые высказывания о своём директоре Альберт больше не желал. Обходиться с девушками Мориарти умел мастерски. Завлечь их несколькими словами, польстить комплиментами, искусить загадочной улыбкой — всё это стало его обыденностью, очередной маской, которую он вытаскивал из кучи других и натягивал, когда это было необходимо. Один из самых желанных женихов Лондона — ярлык, любезно предоставленный Альберту обществом. Пусть так, он был ему выгоден: пользуясь популярностью у дам, уделяя им часть своего времени, он поддерживал фундамент своей репутации, столь необходимой, чтобы прикрыть крамольные тайны души. ...Майкрофт уже несколько раз пожалел, что заявился на этот вечер, который лучше бы провёл за проверкой отчетов и разгребанием накопившихся бумаг. Он бы так и сделал, если бы не одна причина. Причина, которая сейчас стояла в нескольких метрах от него и обворожительно улыбалась девушке. Банальная картина — красивый аристократ всегда привлекает внимание дам — сейчас крайне раздражала. Внутри закипало что-то ядовито-горькое, до боли похожее на ревность вперемешку с завистью. Сейчас бы коснуться его щеки, завладеть малахитовым взглядом, затянуть в вихрь вальса, крепко стиснув талию, а не довольствоваться лишь молчаливым и скрытным созерцанием. Он не знал, когда это началось, когда интересная забава перетекла во что-то серьёзное, не дающее покоя ни днем, ни ночью. У Майкрофта Холмса, холодной глыба льда, сквозь которую даже лучик солнца не просочится, оказалось, тоже есть сердце. Как абсурдно. Альберт изводил его, пьянил бархатом голоса и пронзительным блеском очей. Под предлогом сдачи важных бумаг или обсуждения дел государственной важности он всё чаще стал задерживаться в его кабинете — проникнул и поселился там так же своевольно, как в душе Майкрофта. Сидя напротив директора, закинув ногу на ногу, Мориарти излагал свои мысли, смысл которых Холмс, спустя несколько минут разговора, совершенно забывал, только наблюдал за тем, как завораживающе двигаются его губы, как лёгкая полуулыбка скользит по устам, как постукивают длинные пальцы по подлокотнику. Тонкая грань между ними, по которой оба были вынуждены ходить, стремительно размывалась. Им бы прекратить эти томительные встречи с речами, пропитанными флиртом, и неоднозначными взглядами, но оба, казалось, наслаждались сладостной пыткой, разрываясь между пылающими внутри желаниями и голосом разума. Неправильно, предосудительно, противозаконно. Но разве можно было устоять перед соблазном пробраться в запретный сад и прикоснуться к самой прекрасной розе, одинокой среди пёстрых цветов. Альберт был ей подобен: с губами столь же алыми от долгих поцелуев, с глазами того же глубокого зелёного оттенка, как листочки, украшающие тонкий стебелёк, с такими же шипами, которыми было окружено его сердце, но оно, сколь жестоким бы себя не выставляло, было нежнее лепестков полураскрытого бутона. Майкрофту не страшно было изрезать руки, навлечь на себя гнев, только бы дотянуться до запретной красоты и эгоистично спрятать ее в своих ладонях. Холмс думал, что будет вести в этой будоражащей кровь игре, да только всё чаще стало казаться, что он — безвольная марионетка во власти умелого кукловода. Один взгляд Альберта из-под трепещущих ресниц мог сломить всю годами натренированную выдержку, растопить лёд и дурманом запутать мысли.

Красивая вышла игра,

Но только кто тут с кем играет.

И прижав тогда Альберта к стене, переступив за границы дозволенного, послав к чертям так долго хранимую отстранённость, зависнув в жалких сантиметрах от изогнутых в довольной улыбке губ, он только убедился, что это его загнали в ловушку, что это он запутался в ловко расставленных сетях. Искать оправдания было поздно да и бессмысленно: без Мориарти даже дышать трудно, будто воздух внезапно стал разряженным, а кислород в клетках заменили на этот чарующий запах горького шоколада и терпкого вина, которым пропитался каждый уголок кабинета.

Охотник оказался жертвой.

Холмс сжал бокал обтянутой белой перчаткой рукой, сделал судорожный глоток, словно это могло помочь избавиться от неконтролируемой дрожи, пробежавшей, как ток, по всему телу, и постарался отвлечься, поддержав светскую беседу. ...Фальшивые улыбки и притворная доброжелательность. Альберту хотелось сбежать и наконец-то свободно вдохнуть, упиться тишиной, смыть с себя грязь чужого внимания. Он вновь скользнул взглядом в сторону единственного интересующего его человека в этой зале, желая ещё на секунду позволить себе маленькую слабость, но натолкнулся на ответный взор, что, кажется, было ошибкой. Потому что глубокая синева чужих глаз и мелькнувшая тень ухмылки пробудили воспоминания о недавно произошедшем между ними... Непрошенные мысли, подобно патоке, заполнили голову. Каждая ночь — сокрытая во тьме тайна. И лишь расцветающие лепестками любовные метки, надёжно спрятанные за слоями одежд, служили напоминанием о реальности случившегося. Рассматривая их в зеркале, дотрагиваясь кончиками пальцев, Альберт улыбался. Он отчётливо помнил каждое касание, каждый поцелуй, будто до сих пор чувствовал их жар на коже, помнил, как затуманенный взгляд обрисовывал контуры его тела, как хриплый шепот терялся где-то в изгибе плеча, как распалялся огонь внутри, дрожали руки и немел затылок... Их отношения — запретная территория, сулящая им неминуемую гибель. Но от риска лишь сильнее хотелось поддаться искушению. В конце концов у Альберта за душой столько грехов, почему бы не взять ещё один, самый сладкий и соблазнительный? Танцевать на краю пропасти, ходить по лезвию ножа, но всё равно стремиться оказаться в его объятиях. Пусть они удавкой стянутся на его шее, пусть губительным пламенем окажутся. Ему ли бояться смерти? Всегда такой расчётливый Альберт совсем потерял голову от чувств, которые не входили в его планы, но держал всё под контролем, разве что кроме собственного сердца. Несколько умело подобранных слов и пущенных слухов, посещение правильных мест и выполнение своих обязанностей. Это обеспечивало им репутацию — может быть, не самую надёжную, но защиту. Поддерживай её — никто не узнаёт, какие тайны скрываются в потемках души. Мориарти судорожно вздохнул и спрятал улыбку в бокале вина, прервав их непродолжительную игру в гляделки. Ещё несколько часов, пару танцев и тостов — ему нужно было сохранить остатки здравого рассудка. Альберт знал, с кем проведёт этот вечер, в чьих руках будет плавиться, предаваясь греху и шепча имя, как молитву, под покровом ночи. Майкрофт знал, что снова проснётся один, потому что Альберт всегда уходил с первыми лучами солнца. Он выберется из его объятий, дотронется до растрепанных кудрей, оставит невесомый поцелуй на лбу и тихо выскользнет за дверь, лишь раз обернётся и кинет на прощание взгляд, в котором промелькнет столько любви и тепла, омраченных тоской и болью от невозможности остаться. Лишь измятые простыни будут хранить его запах и оберегать ещё одну тайну.

Боже, как же ты влюблён,

А он исчезнет на рассвете.