К порокам нашей юности

      — Проходите сюда, здесь будет ваша спальня, — старушка, кряхтя, с трудом перетаскивая ноги, проводила мужчину в очередную ветхую комнату. Из окон ужасно сквозило, а мебель явно оставалась здесь из далекого прошлого. Все это бедное убранство создавало причудливый диссонанс с образом мужчины, снимающим квартирку, — Я на всю эту неделю уезжаю к дочери в Ростов, вы так себя чувствовать свободнее будете… Вы только вот эти чашечки…       Ее не слушали. Мужчина, который, в прочем, выглядел еще весьма молодо и вычурно прилежно, уныло рассматривал окружение. Ему не нравились эти залитые цветы, доживавшие, как и старуха, последние дни, не нравилась покарябанная мебель из дешевого дерева, печь с облупившейся на ней краской, да и весь этот запах увядания. Он чувствовал этот запах не только здесь, ему казалось, что увядает вся Россия. Он подошел к окну. Скудная картина: грязная, заваленная стройматериалами улица, унылые домики, которые еще надеялись на новую жизнь в новой стране, но своего часа не могли дождаться вот уже несколько лет. Деревья стояли голыми, тоскливо почерневшими, декабрь на юге снега не обещал. Только где-то далеко виднелись потускневшие на фоне серого неба купола церкви, до которой еще не успели добраться руки коммунистов.       — Виктор Тихонович, у вас же деньги… ну… Наши?.. — женщина спрашивала с опаской, не находя совершенно никаких поводов доверять столь необычному гостю, — Я ведь вас и так незаконно… С иностранным пачпортом.       Он молча протянул ей скомканные 100 рублей, все пытаясь разглядеть хоть что-то цепляющее душу художника в этом пейзаже.       Вообще-то он не любил эту страну. Первые шестнадцать лет его жизни прошли именно здесь, в забытом богом городке. Еще когда-то он по наивности думал, что этот мир огромный и совершенно точно добрый. Но так было пока он ограничивался нежными мамиными руками и играми с братом в лесу неподалеку. Потом приехала тетка, он пошел в школу и все как-то полетело вниз кубарем. В школе не прижился — был слишком тихим, чтобы понравиться одноклассникам.       А теперь… Теперь все изменилось. Новая страна, новые возможности. Хмурые пейзажи Родины уже давно были умелой рукой переписаны на залитую солнцем Испанию. Почему он снова здесь мужчина и сам плохо понимал. То ли тяга художника к самоистязанию, то ли русская тоска заставила его воспользоваться, видимо, единственным шансом на недельку возвратиться на Родину. И правда, что-то теплое затрепыхалось в душе. Но это что-то было настолько крохотным и невесомым, что скорее только разогревало боль куда более глубокую, потаенную где-то далеко внутри. Но ту огромную боль, которая ежедневно разливалась по кровеносным сосудам, заставляла дрожать руки, пробивала до слез и не давала засыпать ночью. Эта боль была похоронена с переездом, но совершенно точно она никуда не исчезла, а таилась в недрах сознания, как заснувший вулкан под землей. Мужчина мучительно долго вглядывался в бескрайнюю серость улицы, пока не услышал прощальный хлопок входной двери. Он еще проводил хозяйку плетущуюся по улице, а вот что делать дальше Виктор не знал.       Его скудный багаж, состоящий из двух чемоданов темнел в углу, даже не надеясь быть использованным. Невесомые частички пыли поблескивали в лучах прощального зимнего солнца, плавно оседали на всевозможные предметы и на его плечи. Будто встряхнувшись от этой пыли, мужчина сделал несколько шагов вдоль комнаты, без особого интересна вновь рассматривая пресный интерьер. Единственным, что здесь еще продолжало напоминать о жизни были натертые до блеска образа и лампадка да небольшой портретик какого-то нелепо сложенного, лопоухого юнца под ними. Только и тот был перетянут черной лентой.       — Ну что, солдатик? Навоевался уже? И сильно изменилась твоя Россия пока ты с белыми стрелялся? — Виктор устало рухнул на кровать, продолжая пусто смотреть уже куда-то сквозь чёрно-белый снимок. В своем кармане он отыскав листок, безнадежно пытался найти и карандаш, — Лежишь гниешь. Одной своей бабке теперь только и нужен, пока поганый белый эмигрант спит на твоей кровати.       Виктор не осуждал войну. Да и не злился на почившего. Все происходящее было ему давно безразлично. Взрывы гремевшие там и тут, солдаты в поездах, повешенные у дорог, крестьяне, свобода, кровавые знамена — все это было ускользающим фоном, чужой реальностью. Может, он бы и открыл глаза, но хотел ли он сам видеть этот город и это страшно нелепое месиво?       — В бездарной стране даже светлые подвиги просто ступени в бесконечные пропасти. К недоступной весне. Знал? — очень нехотя он поднялся с кровати, в надежде отыскать карандаш хотя бы на столике.       Раздраженно, одним грубым и резким движением он смахнул всю стопку газет со стола. Нет. Снова нет. Здесь ни черта. Только это мерзкая пыль. Пыль. Повсюду. Распихивая носком ботинка разлетевшиеся по всему полу газеты, он наклонился за своим чемоданом и только теперь заметил, что все они были одни и те же. Шестеро Николаев Александровичей смотрели на него с первых страниц… Медленно мужчина полностью опустился на пол и чуть дрогнувшей рукой поднял одну из газет: городские новости всё про гимназии да санатории, однотипные «ищу немедл. Интелегнт. Барышню (не еврейку)», «ищу жену могущую внести за меня залог въ артелъ. Я одинкий 28 л., блондинъ, высокого роста, православный», «нужен кучеръ, попроще, трезвый, одiнокiй, съ рекомен.» и только одна заметка везде была выделена красным карандашом: “Пропалъ молодой человѣкъ 16 ​л, гимназистъ Павелъ . Блондинъ, высокій, глаза ​сѣрые​, шрамъ на правой брови, веснушки, лопоухой, курносый. Ушелъ 19 ​марта​ вечеромъ. Обращаться...” и даже фотокарточка... эта же.       Неприятное ощущение проскользнуло вдоль всего тела мужчины, заставляя пальцы рук нервно напрячься. Душное чувство причастности повисло в воздухе. Он ведь видел это лицо. Видел. Чувствовал...       Пальцы медленно, нежно скользяще погружались внутрь, раздвигая жар тела, разрывая остатки жизни, пачкаясь еще в горячей, соблазняющей крови. И навсегда безмолвно замерший узкий, искаженный рот и закатившиеся бледные глаза манили сильнее, чем любая фигуристая сладко постанывающая дама. И нелепость изрубленного тела была эротичнее игриво обнаженных тел с пикантных журналов.       Воспоминания били в голову мучительно приятно, вырывали из реальности и душили стенами квартиры, запах ржавчины и разложения бил в нос. Нужно было бежать пока ноги держали, пока мир не перевернулся и пока тени не поползли сквозь оконные рамы и дверные щели.       Истерично спеша, хлопая дверьми и спотыкаясь, словно раненая в крыло птица, он вырвался из плена своего прошлого на улицу.