Раненые птицы

Ночная тьма стремительно светлела. По прохудившейся крыше дома барабанил ливень, словно армейский музыкант отбивал ритм грозного марша. Микаса проснулась, поднялась на локтях. Тусклый мягкий свет пробивался сквозь куски целого стекла окон. Настало утро. Или был уже день? Микаса не ориентировалась во времени совершенно. Когда поедет в город, обязательно купит часы. Ведь если не следить за временем, то оно может попросту сбежать! Или чего-нибудь натворить. Дрова трещали и стреляли, исходя паром всякий раз, когда их касалось и ласкало пламя. Она замерла. Вспомнила. Нужно же было вставать ночью и подкладывать! Микаса вскочила с кровати и, только когда потянулась, чтобы открыть дверцу печки, поняла: огонь полыхает ярко, жар раскалённой печки обжигает протянутые пальцы, а дрова внутри всё так же весело щёлкают, аккомпанируя барабанщику-дождю. Она вернулась на кровать, отряхнула ноги и надела тёплые носки. Положила подушку к грядушке и села, укрыла одеялом ноги. Леви спал, отвернувшись к печи. Это было понятно по тому, как спокойно и размеренно вздымалась его грудь. Мирную ритмичность время от времени нарушали хрипы, а иногда и сдавленный кашель. Микаса поняла, в чём дело. Он вставал ночью вместо неё. Но как? Полз по полу, что ли? От этих мыслей она приходила в негодование. Почему капитан просто не может принять помощь и довериться ей? Почему он постоянно хочет что-то делать?.. Она осеклась, грустно взглянула на растрёпанные волосы, разметавшиеся тенью по сероватой подушке. Микаса поняла. Леви тоже хочет позаботиться. Позаботиться о ней. Губы её дрогнули в горькой улыбке. Он всегда заботился о ней. Всегда. Берёг и помогал. Даже когда она этого не понимала и не замечала. Или не хотела замечать. Он всегда был рядом, готовый поддержать её или предостеречь от импульсивных и опрометчивых поступков. И ни разу он не упрекнул её, не сказал: «Я же говорил!» Даже если последствия её необдуманных поступков непосредственно отражались на нём. Микаса легко провела тыльной стороной ладони по его затылку. «Почему?..» На её глазах выступили непрошеные слёзы. Ей стало невыносимо паршиво от осознания собственной неблагодарности и жестокости. Она в первый раз подумала о себе, а не о других, и в горле собрался противный ком. Кто-нибудь заботился о ней? Микаса не знала. Она помнила только, как всю жизнь её заботу грубо отталкивали. А она взамен отталкивала единственного человека, который по-настоящему заботился о ней. Кто-нибудь думал о её чувствах, кроме него? Ответ было больно принять, но отрицать его глупо: нет. Кто-нибудь подумал о ней, когда каждый чёртов час говорил ей: «Ты должна убить Эрена!». Кто-нибудь понимал, что она не просто оружие, не просто бесчувственный механизм, не просто «рабыня»... Нет, увы, никто. Никто, кроме Леви. Когда она ждала, что он тоже напомнит про её «миссию», и была готова выплеснуть на него всю накопленную злость, Леви просто сказал: «Я с тобой». Как говорил уже много-много раз прежде. А потом, когда настал самый тяжёлый для неё момент, когда она должна была исполнить то, что необходимо, он сказал ей: «Останься со мной». Как же теперь ей дороги эти слова. Через пелену и омут воспоминаний она слышит их. Отчётливо. Он не требовал, не напоминал, не давил. Он просто был рядом. Всегда. «Я с тобой». Так почему же она не могла один-единственный раз остаться с ним? Потому что таков был её долг? К чёрту долг. К чёрту мир. К чёрту всех, кто твердил ей мантру «должна». «Я с тобой». Почему же она поняла это только сейчас? Микаса вытерла лицо и судорожно выдохнула, закусила верхнюю губу, чтобы подавить просящийся наружу всхлип. «Прости меня, Леви. Теперь я всегда буду с тобой». По ощущениям было около полудня, однако она не была в этом уверена. С такой же вероятностью могла быть и полночь. Дождь не прекращался, хоть и сменил грозный марш на угрюмую панихиду. Микаса вскипятила и уже заварила чай. Сварила картошку, поджарила на сковородке лепёшки из муки, соли и воды, без масла, чтобы не закоптить дом: проветривать было бы слишком опрометчиво. Пахло вкусно. Ей казалось, что аромат даже такой простой выпечки преображал старый дом, перебивая затхлый воздух и запах плесени. Хотя, возможно, она уже просто принюхалась. Кукла, сидящая на комоде, внимательно наблюдала за Микасой, а Микаса иногда поглядывала на куклу. Чёрные бусинки-глаза блестели рыжим пробивающимся в щели печи пламенем. Леви закашлялся, от чего, по всей видимости, и проснулся. Поднялся, поморщился и потёр глаза. Микаса заметила его, вытерла руки о полотенце. — Давайте помогу. Леви не ответил ей. Но сопротивления не оказывал. Позволил помогать. Микаса застегнула предпоследнюю пуговицу рубашки и нахмурилась. — Как вы смогли вставать ночью без моей помощи? Он не ответил на вопрос. — Сегодня мне снилось море. — Мне тоже. — Оно не хотело меня отпускать. Я думал, что утону. — И я. — Тебе впервые не снились кошмары? — Да. Как вы узнали? — Потому что мне сегодня тоже впервые не снились кошмары. Завтрак оказался скорее обедом. Они оба хорошо выспались впервые за долгое время. Леви не припомнил бы дня за всю свою жизнь, если не считать летаргического сна, когда он бы спал больше трёх часов. — Вкусно, спасибо тебе, Микаса, — сказал Леви, поднимая на неё взгляд от тарелки. Он не улыбался, но лицо его смягчилось. Микаса склонила голову к правому плечу и кивнула. Дождь всё так же отбивал по их маленькому убежищу причудливую чечётку. Видимо, сходить за дровами сегодня не получится. В углу их осталось не так уж много, но на день должно хватить. Тарелки, заварник, яблоки и чашки отбрасывали причудливые тени в свете керосиновой лампы. Микаса взглянула на раковину. Ложка выпала из рук и звонко ударилась о деревянные доски пола, разбрызгав остатки картофельного пюре. Ей показалось, что она увидела Карлу. Конечно, это была не она. Просто чёрная мелькнувшая тень. Микаса сжала губы, отвела взгляд, прошептала извинения и подняла ложку. Теперь та никуда не годилась. Грязная и от того бесполезная. Придётся мыть. Она встала. Заметила взгляд, которым Леви следил за ней. Он боится её? Презирает? Или испугался звона падающей ложки? А может быть, теперь она ему противна? Ведь Микаса такая же грязная и бесполезная. Она не смогла защитить никого, кто был ей дорог, абсолютно никого. Она была и остаётся лишь бесполезной поломанной игрушкой. Микаса опустилась на колени, вцепилась пальцами в волосы, сжала. — Микаса? — Да, капитан? — Помоги мне. — Конечно, в чём дело? — Мне нужно побриться. Она встала, даже не отряхнула подол юбки. Бросила ложку в раковину. Убрала со стола грязную посуду, поставила тазик с горячей водой и утопила в нём полотенце, поставила ещё один, поменьше, с тёплой. Кукла всё так же наблюдала за ней, словно пыталась подловить её на ошибке, даже самой незначительной, чтобы можно было потом ткнуть ей этим в лицо. Не дождёшься! Микаса достала бритву из комода и раскрыла, положила на стол, возле железного тазика, что был горячим. Она провела пальцами по его щеке — действительно шершавый. Захотелось коснуться щекой его щеки, но Микаса остановилась: это могло не понравиться ему. Никому никогда не нравилось, когда она делала то, что хотела. Как только она убрала руку, Леви сжал её здоровой ладонью. Какие у него горячие пальцы, прямо как раскалённая печь, вот только печь, которая не обжигает, а лишь приятно греет. Он не смотрел на Микасу, смотрел куда-то поверх стола, в пустоту. Или он что-то видел в этой пустоте? Если ты видишь что-то в пустоте, то является ли эта пустота пустотой? — Скажи мне что-нибудь. Я не знаю, как начать разговор. — А зачем его начинать? — Просто мне хочется слышать твой голос. Тогда я понимаю, что ты рядом. А это даёт мне смысл бороться. — Тогда вы просто можете говорить так: «Я начинаю разговор» — каждый раз, когда хотите его начать. Потому что, если вы начинаете разговор, то он уже начат. Разве нет? — Хорошо, так и поступлю. Я начинаю разговор. — Да, так славно. — Скажи мне что-нибудь. — О птицах? — Пусть будет о птицах. — Они бывают маленькие и большие, певчие и не очень, пёстрые и блёклые, шумные и тихие. Некоторые без раздумий бросаются в бой, только бы защитить гнездо и детей от змеи, даже если это совсем маленькая птичка, хоть при этом идут на верную смерть. А ещё, например, альбатросы, найдя себе пару, остаются верными друг другу навсегда. Даже если один из них умирает, второй доживает свою долгую жизнь в одиночестве. Лебеди такие же, только чаще умирают от печали и тоски или кончают жизнь самоубийством: взлетают высоко-высоко в небо и разбиваются о землю. — Мы похожи на птиц, да, Микаса? — хоть он наклонил голову, она заметила, как губы его искривила горькая улыбка, если можно было назвать улыбкой подобие судороги. Она сжала его ладонь в ответ, отчего, кажется, Леви вздрогнул. — Да, на раненых птиц. Полотенце нагрелось, Микаса отжала его и положила на нижнюю половину лица Леви. Нужно было распарить кожу перед бритьём. Нанесла мыло, прошлась бритвой. Получалось хорошо. Оставался последний раз. Боковым зрением она заметила куклу. Та всё так же следила за ней. Нужно сжечь её к чертям! Слишком дёрганным оказалось последнее движение, из тоненькой полосочки воспалившейся кожи бисером выступила кровь. Микаса попятилась, выронила бритву, благо, на стол. Глаза её широко раскрылись, дыхание участилось. Кровь. Она виновата. Опять. Опять. Опять. Лезвие. Шея. Кровь. Леви поймал её руку, вторую, заглянул в глаза. Она хотела закричать, упасть на пол, рвать на себе волосы, выцарапывать глаза, да всё что угодно, лишь бы загладить вину. Избавиться от гнетущей душу боли, страха и невыносимой агонии. Забить переполняющий её парализующий крик отчаяния, смятения и того, что нельзя описать словом, того, что безжалостно рвёт на части каждую клетку мозга, тела, души, если у души есть клетки, если, вообще, есть такое понятие, как душа. Но не сделала этого. Словно загипнотизированная, она лишь бесшумно открывала и закрывала рот. Холодный пот прошиб до дрожи, ноги подкосились. Микаса опустилась на стул, едва не промахнувшись. Её губы беспокойно ходили. Она смотрела на руки у себя на коленях. Леви держал её ладонь в своей, покалеченной. Здоровой же смыл остатки мыла и кровь с левой щеки. Прижал полотенце к лицу, чтобы закрыть от Микасы кровоточащую ранку. — Кажется, я что-то хотела сделать. Леви, ты попросил тебя побрить? Микаса посмотрела на него с недоумением и нерешительностью. Она забыла. — Да, но ты уже справилась, спасибо. — Да? — она ритмично поглаживала его изувеченную руку.— Я этого не помню. А почему ты держишь полотенце? Давай я его заберу... Простите, капитан, я совсем забыла о солдатской субординации. — Ничего, называй меня просто Леви. Мне так больше нравится. — Хорошо. Она вылила грязную мыльную воду в раковину и сполоснула тазик. Про полотенце забыла. Вспомнила, когда обернулась. Леви хмурился. Сколько она себя помнила он всегда хмурился. Может быть, он улыбнётся, если она помоет посуду? Дом потихоньку сох, испаряя многовековую влагу из углов и щёлочек в деревянных стенах и сваях. Уходила плесень, засыхал грибок, отваливалась последняя штукатурка. Много работы предстоит им весной, когда можно будет без опасений открывать настежь двери и окна. Можно ли возродить то, что было почти мертво? Наверное. Оно же было мертво «почти», а не «совершенно». Душа здесь не было, как и ванной, а значит, нужно приспособиться. Пододвинув деревянную бадью поближе к раковине, Микаса кое-как закрепила на кране шланг. Нагрела воду на печке. Наполнила бадью немного выше середины, опустила руку — вроде тёплая. Подойдёт. — Леви, пора купаться. Он оторвался от написания чего-то на разрозненных листках бумаги, которые нашёл в комоде. Микаса помогла ему снять верхнюю одежду. — Дальше я сам. — Нет. — Почему? — Я должна проследить, чтобы всё прошло нормально. Как вы будете мыть себе голову? — она не заметила, как снова перешла на «вы». — Ты возишься со мной, будто я беспомощный ребёнок. — Все мужчины — беспомощные дети, — фыркнула она и бесцеремонно и без разрешения сняла с него майку. — Может быть. Но дай мне проявить самостоятельность. — Ладно. Микаса отошла, отвернулась. Леви снял всё то, что нужно было снять и обернулся полотенцем. Она повернулась. Он медленно шёл на костылях, преступая маленькими шагами и держа больную ногу на весу. Давалось это ему с явным трудом, скорее всего, это было намного сложнее, чем битва с звероподобным, когда они отбивали стену Мария. Микаса не стала ему помогать, только следила, чтобы не упал. Для него было важно преодолеть это пусть маленькое, но одновременно такое решающее расстояние. — Доктор сказал, что вам ещё месяц нельзя ходить на костылях! — Плевал я на то, что сказал мне какой-то хрен в белом халате. — Леви! — Что? — У тебя полотенце упало, — сказала Микаса и едва заметно улыбнулась, впервые за долгое время не надломлено, не грустно и не горько, а по-настоящему улыбнулась. — Чёрт! Аккерман, отвернись. — Не-а. — Несносная девчонка. — Ага. — Ладно, тогда хоть помоги: я, кажется, всё. Микаса помогла. Он оказался в ванной. Немного времени и Леви перестал быть скованным, привык к её взгляду. Микаса не реагировала на его наготу, стараясь показать — всё нормально, чтобы он не чувствовал себя плохо или некомфортно. Мыльная смесь пахла ромашкой и полынью. Микаса намылила ему волосы и спину. По водной глади в разные стороны расходилась белая пена, дрейфуя на редких и буйных волнах, словно доблестный фрегат или маленькая беспомощная шлюпка. Она коснулась пальцами воды. Остыла. — Почему ты мне не сказал, что нужно добавить горячей? — Мне и так нормально. — Ты просто невыносимый! — фыркнула Микаса и осторожно влила горячей воды в бадью. Леви закашлял, прикрыл рот ладонью, после чего быстро сполоснул её в воде и умылся, словно стараясь что-то спрятать от неё. — Леви? — Да? — Что ты прячешь? — Ничего. — Я видела. — Мне что тебе все свои слюни и сопли показывать? — Да! Леви тяжело вздохнул. — Есть дело тебе со мной возиться. — Я уже говорила, что мне есть дело. — Ну, да. — Леви. — Что? — Нет, ничего. Мне просто нравится, как звучит. Она ополоснула его чистой водой. Бросила на пол ненужные тряпки, на которые можно было встать, закрыла стул запасной простынёй, помогла выбраться из бадьи и дала ему полотенце. Забрала костыли и отнесла к кровати, чтобы он не вздумал опять ими воспользоваться. Леви встретил её весьма недовольным взглядом — она пожала плечами. Микаса взбила подушки, положила их одну на другую, чтобы Леви мог сидеть. Накрыла его одеялом, подкинула дров, вернулась. — Что ты пишешь? — Ничего конкретного, просто пытаюсь научиться писать левой рукой. — Получается паршиво. — Знаю, — выдохнул Леви. Микаса тронула воду, добавила ещё горячей и разделась. Давно она не принимала ванну. В её казённых хоромах был только душ. — Ты голодала? — Давно. Когда стена Мария пала. А почему ты спрашиваешь? — Я заметил растяжки на твоих бёдрах и коленях. Прости, это было довольно бестактно спрашивать. И смотреть тоже. — Ничего, я же на тебя смотрела. Почему нет? Так что, получается, я не красивая? — Нет, ты очень красивая. — Правда? Микаса облокотилась о стенку бадьи и посмотрела на Леви. По её голым плечами стекали капли воды, мерцая оранжевым в свете лампы, с пальцев капало на деревянные доски, делая их ещё более тёмными. Он оторвался от своего бессмысленного занятия и взглянул на неё. Микасе нравилось, когда он на неё смотрел. И почему-то особенно нравилось сейчас. — Правда. Она немного привстала, поставила локти на край бадьи и положила голову на ладони. — Напиши сказку. Рассказ какой-нибудь или стих. — Я не умею. — Это не важно. Я тебя научу. Смотри. Там должно быть всё перевёрнутое. Стол стоит на потолке, а чай проливается, если ты держишь кружку правильно. А ещё животные должны разговаривать. И смерти там быть не должно. Совсем. Там никто не умирает. Потому что это перевёрнутый мир. А ещё кресла там лягаются, а носки кусаются. — И как же люди тогда греют ноги? — Надевают на них шапки. — На ноги? — На носки. — Да, такую задумку стоит воплотить. — Вот, я же говорила, что научу тебя. Ну как, напишешь её для меня? — Конечно, только сначала научусь писать левой рукой. Микаса опустилась в воду с головой, досчитала до трёх и вынырнула. Тепло. Мягко. Вода, словно нежное прикосновение русалки, обволакивала и заставляла расслабиться. Только вот мысли не давали ей отдохнуть. Как бы она хотела утопить их все в этой самой бадье, чтобы они наконец оставили её в покое. Можно ли утопить мысли? Наверное, раз люди стараются сделать это с помощью алкоголя. Но они всего лишь идиоты. Чтобы утопить, нужно, чтобы жидкость была не внутри, а снаружи. Как можно что-либо утопить, если ты выпил всю воду? Без воды — это всего лишь придушить, а для того, чтобы утопить, нужна вода, или хотя бы какая-нибудь жидкость. Но слишком дорого топить кого-либо или что-либо в алкоголе. Поэтому все они дураки. Микаса подняла руку, растопырила пальцы и смотрела, как блестящими струйками с них стекает вода. Ей стало холодно. Вода, наверное, уже остыла. Сколько она так купалась? Она выглянула из-за бортика. Леви, кажется, уснул. «Его убаюкал дождь», — подумала Микаса. И правда. Сейчас дождь больше всего походил на детскую колыбельную. Вспомнить бы хоть одну. Наверное, уже наступила ночь. В одночасье её накрыло ощущение, что кроме их маленького мира — старенького, потрёпанного и прохудившегося дома — больше ничего нет в целом мире. Всё, верно, давно уже поглотила бурлящая пучина вод, оттого дождь идёт так долго. Больше нет ничего. Только бескрайнее море и один-единственный домик, где-то в глубине. Ну, и пусть. Пусть будет так. Ей не нужен мир, а миру не нужна она. Ей достаточно своего мира. Маленького, но такого хорошего. Тут ей хорошо. Пусть дождь и дальше поглощает мир снаружи, а она, так и быть, будет слушать его песни. Микаса зевнула. Глаза слипались. Но тревожить Леви совершенно не хотелось. Она подняла сползшее одеяло, накрыла его получше, переползла на кровать у печки и легла. Ей стало холодно. Микаса осторожно опустила руку ему на живот, потом обняла, прижалась щекой к боку. Даже через ткань ощущала тепло. Леви пошевелился. Микаса убрала руки, выругалась: она не хотела его будить. Он опустился, лёг на подушку, а другую дал ей. — Не хотела тебя будить. — Я и не спал. — Врёшь. — Да. Микаса помаялась и поворочилась некоторое время, потом плюнула на приличие и всё-таки обняла его. Пусть оттолкнёт её сам, как отталкивали другие, а она будет держаться за него так крепко, что у него просто не получиться её оттолкнуть. Микаса была готова отстаивать своё сомнительное право на объятие, однако Леви не сопротивлялся. Он вообще странно не сопротивлялся последнее время. Это насторожило Микасу, отозвалось недобрым предчувствием. На глазах выступили слёзы. Опять спазм, опять ком. Она не могла сдержать всхлип. Леви накрыл ладонью её руку, а другой обнял за плечо. Поцеловал вспотевший лоб. — Пожалуйста, не умирай от тоски и печали, ты мне очень нужна. — Я останусь с тобой, Леви, навсегда останусь с тобой.