И тебе понравится

— Так и сказал, — меланхолично подтвердил Хуа Чэн, и тонкая косичка с бусиной на конце качнулась в такт его согласию, а цепочки на сапогах легонько звякнули. Он не любил повторять очевидное дважды, но Черноводу нужно было это услышать. Потому Хуа Чэн передал ему следующее. Его подручный недавно донес градоначальнику презабавный слух. Будто в Призрачный город вскоре спустится совершенно особая пташка. С самого «верха». И не просто так, а в поисках достойных своего положения развлечений. Небожители вечно крутились на территории демонов, это новостью не было. Но обычно то были мелкие чиновники со Средних Небес под фальшивыми личинами. Еда в Призрачном городе была в основном самая что ни на есть демоническая — благоухающие человеческие окорока, жаркое из крылышек яо, сок из глазниц мертвецов и прочая гадость. Вином столица Собирателя цветов под кровавым дождем не славилась, и даже в сам Дом наслаждений хмельные напитки закупали у смертных. Забавы, которых искали боги вроде генерала Пэя, тоже можно было найти и на земле — ни к чему рисковать мнимой репутацией. Разве что у небожителя вкусы весьма специфичны: к примеру, любит рога, шерсть на всём теле или от трех до пяти грудей… Хуа Чэна не слишком интересовали пристрастия жалких чиновников Небес, так что докладывали ему лишь о чем-то из ряда вон. Разумеется, в Призрачном городе ничего не происходило без ведома верных помощников и помощниц градоначальника. Особенно — прелестных демониц в газовых одеяниях и их кротких «соперников» по ремеслу со скрытыми за масками демонов лицами, работающих в лучших заведениях Призрачного города. Они ведали всё и приносили любые ценные сведения Посланнику убывающей луны. Услыхав последние вести, Хуа Чэн захотел лично донести их до главного адресата. В весеннем доме появился юноша. Красивый лицом, нежный и скромный, в добротной одежде и с серебром за пазухой. Он попросил хозяйку заведения о деликатном одолжении. По словам юноши, его господин щедро заплатит тому, кто утолит его печали. Ходили слухи, что есть демоны, способные буквально высосать из души «муки неразделенных чувств». За этим и обратился юноша вместо своего господина — и не скупился на обещания. Ему сказали привезти хозяина через неделю и отправили восвояси. А следом за ним была послана бабочка. — Зато теперь мне понятно, почему они до сих пор не поняли, кто же за ними шпионит, — заметил Хуа Чэн, небрежно рассматривая красную нить на собственной руке. Повелитель Ветра создал оболочку и отправил в качестве своего «слуги» — это как раз просто и ясно. Все, кому доставало духовных сил, поступали так же. Возможно, ему не хотелось раскрывать свои тайны настоящим служителям своего дворца. Возможно, он посчитал, что не доверяет никому из них. Некоторые из самых могущественных небожителей порой даже отвечать на молитвы верующих отправляли свою оболочку. Правда, Ши Цинсюань так никогда не делал. Он относился к своим верующим с не вполне обычным для бога почтением, чем частенько раздражал своего брата и Мин И. Конечно, за большую часть выполнимых просьб из молитв отвечали служащие дворца Повелителя Ветра, одному с таким потоком ему точно было не справиться. Еще за часть отвечали служащие дворца Повелителя Вод, так как во многих храмах люди молились и оставляли подношения для обоих братьев Ши разом. Но если уж Ши Цинсюань сам брался за работу, он от нее не отлынивал. И потому так странно было услышать, чем он собрался заниматься на самом деле. Ведь когда Хэ Сюань в последний раз виделся с ним, Ши Цинсюань поделился планами — он хотел спуститься к смертным и походить по своим храмам, послушать людей с постамента, будучи невидимым, узнать, чем дышат его прихожане. Он еще звал «дорогого Мин-сюна» разделить с ним это действо — с лукавой улыбкой, от которой появлялись солнечные морщинки у глаз. Черновод, понятное дело, только отмахнулся и в кои-то веки смог хорошенько отоспаться в своих Черных водах, мысленно послав всё неугомонное семейство Ши куда подальше. И был нещадно разбужен Хуа Чэном с этими его развязными манерами, звенящими при ходьбе сапогами и ужасно громким голосом. — То есть, ты хочешь сказать, — медленно, не спеша повторил Хэ Сюань, — что Ши Цинсюань, гули его потопи, придёт в один из твоих весенних домов? И ты пообещал ему… особенного демона? — Так и есть, — сверкнул белозубой улыбкой Хуа Чэн, который обычно раздражал взгляд и всё существо Хэ Сюаня в целом одним фактом своего существования. Впрочем, сейчас он казался вполне сносным. Наверное, на фоне принесенных им новостей. Хэ Сюань почувствовал разгорающийся в глубине его черной души Голод. Его тело ело, пило, делало всё, что ему приказывал разум, но вот дух никогда не мог насытиться или напиться. И стоило вспомнить об этом, как холодное мертвое сердце забилось в его груди сильнее. *** Ши Цинсюань, Повелитель Ветра, один из самых влиятельных и популярных среди смертных небожителей, оказался в Призрачном городе и обомлел. Кругом — горящие кровавым фонарики, гирлянды из внутренностей, черепа с зелеными огоньками в пустых глазницах, которые злобно хохотали над прохожими. На вопрос стоявшая рядом миловидная демоница глянула на него как на новорожденного гуля и пробубнила басовито — дескать, праздник нечисти, разгул мертвецов. Ши Цинсюань припомнил, что слышал о подобном, но слишком давно и смутно. Дело в том, что одну из ночей духи могли провести в мире смертных, поэтому благоразумные не покидали порога в такую ночь. Однако и в Призрачном городе, на границе между мирами, проводили аналогичное празднование. Только тут, напротив, веселились прямо на узких улочках. Нечисть всех мастей не скрывала своего вида, подчас весьма неприглядного. Небожитель посильнее закутался в плащ — специальный артефакт, скрывающий его божественную сущность. Он подумывал принять столь любимый им женский облик, однако так силы Повелительницы Ветра становились еще больше и заметнее. А явиться следовало непременно лично. И тайно — подумать страшно, что будет, узнай последователи Повелительницы о ее прогулках по демоническим переулкам! Впрочем, единственным, чье мнение по-настоящему интересовало Ши Цинсюаня, был его старший брат. И вот его реакции он опасался по-настоящему. Ши Уду не зря называли за глаза Водяным самодуром. Еще он был одним из трех печально известных на небесах Опухолей — иначе сказать, крайне неприятным, занудным и своенравным человеком. И хотя Ши Цинсюань любил брата всей душой, поделиться с ним столь деликатной проблемой просто не мог. Был и другой небожитель, который ни в коем случае не должен узнать о плане Ши Цинсюаня. На небесах слухи как назло разносились в мгновение ока. Потому узнать не должен был вообще никто. Даже завсегдатаи местных заведений — от игровых до ивовых домов. И не пошантажируешь ведь в ответ — они всего лишь потеряют лицо, тогда как Ши Цинсюань… Он, вздохнув, посильнее натянул капюшон плаща и по памяти свернул после ярко украшенной лавки с засахаренными глазными яблоками на палочке. Если подумать (пусть и очень не хотелось), большую часть представленных на праздничной ярмарке лакомств явно приготовили из простых смертных. У Ши Цинсюаня руки чесались что-то с этим сделать: демоны убивают людей и затем готовят из них деликатесы, а небеса закрывают на это глаза! Но территория Собирателя цветов под кровавым дождем была неприкосновенна, а бесчинство нечисти на ней — уступка, помогающая предотвратить ужасную войну между небесами и миром демонов. Которая, как нетрудно догадаться, разверзлась бы на землях смертных и сделала их случайными и совершенно ненужными жертвами. Потому Ши Цинсюань, сжав кулаки, продолжил свой путь, показательно игнорируя уличных зазывал. Но это было непросто. Видимо, в честь праздника маски демонов изменили привычным простым гримасам, обзаведясь черными кругами вместо глаз подобно пустой черепушке, в несколько штрихов реалистично выделенными скулами, как если они лишены плоти, а порой и жутковатыми зубастыми улыбками. Возвышенному и чистому Повелителю Ветров и раньше не было нужды бывать в Призрачном городе, а теперь он дал себе торжественное обещание не спускаться так глубоко без повода. Но таковой у него был. На небесах ходили кое-какие слухи, и недавно они дошли до него. И конечно, где еще может существовать подобный демон? Ши Цинсюаню рассказали про него как про Пожирателя Тоски. Титул в сравнении с непревзойденными так себе, но вдруг то не было обманом? Ши Цинсюань всё равно ничего не терял. В конце концов, он взрослый небожитель и волен ходить куда вздумается! Пусть и туда, куда не стоило бы… С легкой усмешкой пробежав взглядом по демоницам, в невесомых платьях выстроившихся на веранде вдоль переулка, точно клумбы перед цветником, Ши Цинсюань уверенно вошел в здание, буквально кричащее о себе всем своим видом, будто таблички с надписью может быть недостаточно. В столь развратном месте он собирался избавиться от своего досадного порока. *** Хэ Сюань мог впадать в спячку, когда только пожелает. В этом было преимущество его положения — и Хозяин Черных вод, и Повелитель Земли Мин И были известными затворниками, поэтому многие не видели их годами, а то и десятилетиями кряду. И хотя считалось, что «красный правит на суше, а черный в воде», в отличие от знаменитого градоначальника Призрачного города, как властелин глубин, он не делал ровным счетом ничего. Остров Черных вод был так сильно пропитан темной энергией, так хорошо подготовлен к прибытию незваных гостей, что сам справлялся с потоплением случайно оказавшихся поблизости суденышек. Впрочем, моряки знали, где плавать не стоит, и костяные драконы, живущие в Черных водах, вечно оставались голодными. Гули, русалки и другая подводная нечисть слушалась его из обычного животного страха, какой мелкие ничтожные создания испытывали перед тем, кто способен сожрать их живьем в одно мгновение. Но они ему не служили, точнее, этого от них и не требовалось. Хозяин Черных вод был тенью под водной гладью. Он был везде и нигде. Он внушал страх одним своим именем, но его имени, настоящего или поддельного, никто даже не ведал. Если Хэ Сюань и правил, то только ощущениями жителей всех трех миров. Липкое чувство, поселяющееся внутри человеческого сознания, захваченного тревогой и ранимого. Всепоглощающий трепет, прижимающий головы демонов всех мастей ближе к земле (или ко дну), чтобы пасть на колени, если потребуется, лишь бы не оказаться ужином с горы Тунлу. Небожители считали его неистребимым злом, подобно тому, как ночь приходит после яркого дня, Непревзойденные в их понимании существовали в трех мирах, потому что в них же были Цзюнь У, Бессмертный владыка, и Ши Уду, Повелитель Вод и второй по силе и количеству построенных для него храмов, ну и конечно, они сами, сияющие во всём своем благолепии и небесной мудрости. Но само существование Хэ Сюаня имело единственную цель. Отомстить, отомстить, отомстить… Он просыпался с этой мыслью, засыпал, представляя, как расправляется с Врагом. Он не чувствовал вкуса еды и вина, потому что представлял вместо них его плоть и кровь. Доходило до абсурда. Он мог за весь день, неделю, месяц сказать только одно слово. Месть. Всей своей сущностью он был эталонным мстительным духом. Не найти покоя подобному демону ни на земле, ни под водой… И всё-таки способ был. Надевая на себя личину смертного или небожителя, Хэ Сюань притуплял в себе всё демоническое. А вместо этого вытаскивал на поверхность… другое. Когда-то, еще до своей смерти, он был человеком, отмеченным судьбой. Достойным сыном, ученым мужем, любящим и любимым мужчиной. В дни, когда Хэ Сюань притворялся Мин И, Черновод в его душе залегал в спячку, а на поверхности оказывался кто-то иной. Кто-то, кто мечтал отомстить, но уже не столь ярко. Кто по-прежнему думал о Врагах каждый миг своего бытия, но порой мог отвлечься — на шумную компанию, вкусную еду, кого-то живого и счастливого. Кого-то вроде Ши Цинсюаня. А возвращаясь Черноводом, он завидовал и ненавидел вдвойне. *** В богато украшенном особняке никогда не смолкала музыка, вино текло рекой, а демоны и демоницы то и дело пускались в пляс прямо на столах перед посетителями, и те вовсе не были против. Это место было средоточием того, ради чего обычно посещали Призрачный город — смертные, небожители, нечисть всех мастей и рангов. Ши Цинсюань слышал о нем как об идеальном убежище для заключения нелегальных со всех сторон сделок. Всё, что происходило в этом царстве порока, оставалось здесь же, за семью ширмами. И надо признать, что Ши Цинсюань ни разу не слышал, чтобы кто-то жаловался на оказываемые за алыми и желтыми занавесками услуги или пострадал из-за работников этого заведения. Здесь веками хранили (и хоронили) самые разные секреты — и гордились этим. Потому Ши Цинсюань и отправился именно сюда. Его, конечно, никто не узнает, но всё-таки… всё-таки, осторожность не помешает. Демоница на входе узнала его по выданному «слуге» жетону и расторопно отвела в уединенные покои в глубине третьего этажа, минуя приоткрытые двери и лавируя меж прислуги с нагруженными доверху подносами. И только оказавшись в неожиданно просторной душной комнате, пропитанной какими-то убийственно сильными благовониями, Ши Цинсюань осознал, что совершил ошибку. К счастью, он ведь из семьи Ши. Отступать поздно — так что надо идти вперед до конца, и будь что будет. Несмотря на статус бессмертного небожителя, Ши Цинсюань устал. Всё-таки, он столетиями увивался за одним человеком, а тот… страшно сказать, но его, Ши Цинсюаня, попросту не замечали! С некоторых пор эти кошки-мышки перестали приносить удовольствие и начали только выматывать. Даже брат постоянно выговаривал Ши Цинсюаню за неподобающее поведение или вид. Куда это годится?! Нужно было что-то делать, и раз он уже здесь… Ши Цинсюань намеревался воспользоваться услугой, за которую заплатил. Как раз в этот момент кто-то проскользнул в комнату за его спиной, и тихий голос сухо скомандовал: — Завяжите глаза. Ши Цинсюань вздрогнул от неожиданности и уже хотел бы поставить наглеца на место, но девушка, которая вела его в комнату, наказала ни в коем случае не оборачиваться. «Тот, кого вы ждете, весьма особенный, как вы понимаете. Мой вам совет, слушайте всё, что вам говорят, и тогда встреча пройдёт успешно». Вот это самое «успешно» и заставило Ши Цинсюаня, позабыв о гордости, вслепую взять протянутый ему пояс и действительно завязать себе глаза. Говорили, что в Призрачном городе есть особые утехи на любой, даже самый извращенный вкус. Еще говорили, что тут есть нечисть, которая может буквально вытрахать из человека чувства к кому-то другому. Ши Цинсюань пытался вызнать, что его ждет — может быть, из него высосут ци, как делает хули-цзин? Или его зачарует песнь морской девы? Нужно ли рассказывать о своём возлюбленном, или всё случится само по себе? Судя по голосу, он встретился с нечистью-мужчиной. Но остальное было загадкой, и видимо, ею и останется — иначе зачем повязка? Ши Цинсюань разочарованно проговорил куда-то в темноту, где находилась большая кровать: — Так, выходит, я не удостоюсь чести увидеть ваше мастерство? Вошедший, который до этого прошел мимо прямо к кровати и принялся шуршать одеждой, неожиданно затих. Ши Цинсюань прикусил язык — а вдруг его любопытство покажется ему дерзостью, и где потом искать столь уникальную нечисть? Но темнота вдруг усмехнулась в ответ — и у Ши Цинсюаня сердце бухнуло куда-то к кухням на первом этаже. — Почему же, если хотите, можете снять, — милостиво разрешил незнакомец, и этот голос Ши Цинсюань определенно знал. — Э-это шутка? — Он даже отступил на шаг и лишь затем понял, как жалко это выглядело. Чертовы хули-цзин с их чертовыми придумками. Однажды Пэй Мин рассказывал всем, кто был готов слушать, как наткнулся на целую стаю — и отправил каждой твари по драгоценному подарку после того, как вернулся на небеса через несколько недель. На уточнении о сроках Ши Цинсюань обычно громко фыркал, и в конце концов генерал перестал хвастаться направо и налево. Хули-цзин коварны. Они играют жизнями людей, точно те всего лишь сосуды с дешевым пойлом. Им нельзя доверять. Но если одна из них и вправду так могущественна, что... Ши Цинсюань строго наказал самому себе взять себя же в руки и повторил, только уже спокойнее: — Что происходит? — Я раздеваюсь, — лаконично ответила темнота. Подумав, Ши Цинсюань спросил еще: — А потом что? — Я раздену тебя, если хочешь. Ши Цинсюань сглотнул. Казалось, говоривший это вот-вот пихнет его в бок и скажет какую-нибудь язвительную грубость. Но таких слов, произнесенных этим голосом, он еще не слышал. — Я могу и сам, — зачем-то брякнул Ши Цинсюань. Он не хотел, не хотел снимать повязку. Не хотел лишать себя этой ужасающей иллюзии. В глубине души он знал, что Мин И никогда не скажет ничего подобного. И не будет стоять с ним в одной спальне, почти обнаженный, возможно даже, уже возбужденный... Ши Цинсюань представил это, и рот сам собой заполнился слюной. Он подумал, что даже если эта хули-цзин не умеет того, за чем он пришел, это всё равно будет интересно. И раз он ничего не увидит, то чем это отличается от любого из его странных горячечных снов? Он наверняка сможет смотреть Мин-сюну в глаза. И продолжит дружить с ним. И может, это наваждение наконец отступит. Может, он насытится им и вправду перестанет его любить? — Мне сказали, что тебе нужно кое-что другое, — насмешливо возразил голос. — Кое-что посерьезнее, чем то, для чего достаточно раздеться. Ты еще не передумал? Ну конечно. Ему должны были сказать. Иначе зачем еще Повелителю Ветров стоять посреди самой дорогой комнаты знаменитого весеннего дома посреди Призрачного города, принадлежащего самому Собирателю цветов под кровавым дождем? — А с чего бы мне — и передумать? — Ши Цинсюань решил тоже побыть дерзким. — Я знаю, чего хочу. И снова пауза, нарушаемая только едва слышными звуками пипы. Какая все-таки странная хули-цзин ему досталась. — Но хочешь об этом забыть? — наконец уточнил незнакомец. Кажется, он будто пытался заставить клиента повернуть назад. Ши Цинсюань вздохнул. — А какой выбор? Он шагнул куда-то на голос, надеясь, что его наконец отымеют и отпустят домой. Сколько можно ходить вокруг да около? — И кто же этот счастливчик? — по-прежнему с издевкой спросил хули-цзин. — Ты издеваешься? — оторопел Ши Цинсюань. Эта зараза приняла если не облик, то забрала голос Мин И, она отвечала как Мин И, она ощущалась как присутствие Мин И — но смеет спрашивать, кто он? «Это небожитель, который поистине достоин своего титула», — промелькнуло в мыслях Ши Цинсюаня. Мин И никогда не проходил в стороне, если где-то творилось беззаконие. Он много раз помогал Ши Цинсюаню в подобных вещах, исполнял приказы Небесного владыки, спасал тысячи жизней, как тогда, при горном обвале в деревушке у реки. При этом он был скромен, серьезен и тратился разве что на сытные обеды. Ши Цинсюань был рад, что на небесах есть такие боги, как Мин И — или брат, Ши Уду, суровый, но хотя бы справедливый. На фоне большинства они выделялись, точно драгоценные камни среди старой породы и шлака. Хули-цзин тем временем подошел и принялся неторопливо, даже безжалостно его раздевать, а любые попытки помочь пресекал легким шлепком по руке. После очередного такого шлепка Ши Цинсюань зачем-то представил, как его так же небрежно шлепают по совсем другим местам знакомые натруженные руки, и очень глупо покраснел. Наконец на нем не осталось ткани кроме широкого пояса на глазах, и Ши Цинсюань нетерпеливо дернулся навстречу, намереваясь отыскать губы нечисти вслепую. Если та и впрямь приняла облик Мин-сюна, он знал, куда тянуться, и ожидания наконец оказались вознаграждены: в ответ на объятия его целовали, целовали, целовали, прижав к себе всем телом, сжимая крепче и крепче, гладя и сминая податливую кожу, вонзая пальцы в спутавшиеся волосы. — Ты еще можешь отказаться, — прошептала проклятая нечисть, оставляя мокрые поцелуи на плече, шее, щеках, пока Ши Цинсюань почти что физически таял в его руках. — Дверь не заперта. — Помолчи и сделай наконец то, зачем я тебя нанял, — поморщился Ши Цинсюань, безуспешно пытаясь потереться пахом о чужое бедро. — Сам напросился, — хмыкнули у него над ухом, и вдруг обнимающая его рука стала… длиннее, шире и мощнее. Непонятно как, но она обвилась вокруг него, и внезапно Ши Цинсюань понял, что на ней появились жесткие присоски. Горячее тело активно протестовало против этой ледяной хватки. Ши Цинсюань, еще не успел толком сориентироваться, дернулся — и его тут же сдавило, не больно, но очень плотно. «Да это же… щупальце!» — не веря собственным ощущениям, подумал Ши Цинсюань, и его мгновенно прошибло пóтом. Морские твари были вотчиной брата, но Ши Цинсюань, конечно, отнюдь не мог назвать себя невеждой. Чем больше конечностей, тем больше возможностей — разве не так сказал тот человек, когда его двойник пришел сюда впервые? — Что это? — уже не надеясь на ответ, проговорил он. И добавил на всякий случай: — Это… твоё щупальце? — Это, что заставит тебя забыть не только какого-то там человека, но даже родного брата, — просто и понятно ответили ему. Ши Цинсюань чувствовал себя словно натянутые струны эрху перед выступлением певицы. Он почти дрожал. Это значило «ты испытаешь то, что затмит любое чувство в твоей душе». Это значило… именно то, чего он жаждал. Его тут же перехватили поудобнее, подняли над теплыми досками, сдавили запястья с щиколотками, подхватили под ягодицами, и щупальца были везде, холодные, гладкие, опасные. Многообещающие. Они почти не двигались, лишь держали, а Ши Цинсюань не понимал, где находится их владелец. — Ну? — наконец не сдержался он. Казалось, его просто молча изучают. Это было грубо — а ещё совсем не давало никакого… воздействия. Ни тени удовлетворения. — Ну? — переспросили у него. Голос будто стал ниже и более хриплым. Но по-прежнему оставался хорошо узнаваем. — Ты же обещал, что с тобой я забуду, — выдохнул Ши Цинсюань. Ему не хватало воздуха, наверное, нечисть высасывала из него жизненную энергию — питалась, как ей и полагается. У него ян было хоть отбавляй, ему не жалко! Только бы… пусть бы только… Он еще не готов был умолять, но еще немного… Одно из щупалец бестактно схватило его за член, обвилось полностью, почти до боли водя ледяными сухими присосками по горячей коже, да так, что от избытка ощущений захотелось закричать. Ши Цинсюань открыл рот — это было ошибкой. В него тут же проникло другое щупальце — и тоже зашевелилось, как будто возомнило себя янским корнем. Слюна закапала по подбородку, и Ши Цинсюань, приглушенно заскулив, обмяк в объятиях бесконечных тентаклей. Он не понимал, сколько их и откуда они тянутся к нему. То, что во рту, оказалось соленым и таким упругим, что даже зубы небожителя не брали тугую безволосую оболочку. То, что беспрестанно терзало его плоть внизу, казалось, было наполнено маленькими разрядами небесных молний, и те кололи его от покрасневшей, истекающей смазкой головки до островка жестких тёмных волос у основания, не давая ни мига передышки. Голова гудела, губы распухли от напора, и кажется, еще одно щупальце едва-едва сдавило шею. Ши Цинсюань знал, что не продержится так долго, жгучее злое удовольствие накатывало волнами одна другой выше, и шторм грозился вот-вот окончиться проливным дождем. Все печали улетучились — было так много касаний, грубоватых, раздражающих, что времени и сил думать о ком-то или о чем-то попросту не оставалось, и было хорошо, хорошо, хорошо!.. Спроси его в эту минуту кто угодно, как его имя и кто он, он бы ответил без раздумий. Ему было бы неважно, что подумают последователи, небожители, даже брат. Даже Мин И. Пусть бы все тыкали бы в него пальцем — это стоило любой насмешки! Теперь он понимал, почему некоторые небожители не могли отказать себе, рискуя репутацией, и возвращались в Призрачный город вновь и вновь. Ши Цинсюань был готов пойти дальше — и вовсе из него не вылезать! Шальные мысли было не сдержать: он бы мог навсегда остаться в этом борделе, стать местной шлюхой и целыми днями заниматься только этим. Вернее, с клиентами, грязный и униженный их платой и немощью, он бы просто работал — чтобы оплатить себе его. Возможно, нечасто. Возможно, ему пришлось бы просить на коленях… стать его рабом… просто игрушкой… он был бы готов… просто ради… Но когда возбуждение почти достигло пика, внезапно всё исчезло. Ши Цинсюань, сбитый с толку и пытающийся восстановить дыхание, сначала ощутил гладкий шелк простыней своей спиной, мокрой от пота, и задом, потом — запах этих убийственных благовоний, которые стоило бы потушить, как только он вошел в комнату, и конечно, морскую соль на языке. Мир вокруг возвращался, чувство свободного полета утекало сквозь пальцы, и… это вызывало одно лишь недовольство. Неужели его бросили? Он хотел позвать, но в горле пересохло, как после долгого-долгого сна, который доступен лишь бессмертным. Руки и ноги безвольно лежали там, где их оставили щупальца, и он попытался поднять правую ладонь, чтобы стянуть с глаз преграду, как вдруг нечто пригвоздило грудь к постели. — Мы не закончили, — угрожающе прошелестел голос, и Ши Цинсюань безотчетно улыбнулся. Он никогда не умел прятать радость за маской равнодушия. *** Вместо того, чтобы что-то сказать, он простонал что-то несуразное и нелепо выгнулся, выставляя себя напоказ. Наверняка считает, что этот всхлип был чувственным, а поза — соблазнительной. Каков дурак. Хэ Сюань довольно хмыкнул. Ши Цинсюань оказался подарком. Он давно так не пировал. Всё-таки, он демон, пусть и высочайшего ранга, и ничто демоническое ему не чуждо. Ши Цинсюань стонал и извивался как шлюха под его щупальцами, и если бы можно было сохранить этот момент навеки, Хэ Сюань не задумываясь бы воспользовался подобным заклинанием. Но он не знал о таком, а потому просто впитывал каждый миг, надеясь, что это продлится дольше. В конце концов, случись что, Ши Цинсюань мог бы воспользоваться своей силой и сбежать, а вот если станет понятно, что непонятная бордельная нечисть способна удержать небожителя, пиши пропало — ему стоит быть осторожнее со своими желаниями. Когда Хуа Чэн рассказал ему о знакомом небожителе, пожелавшем «особых услуг», он точно не знал, как поступит. И даже когда он шел сюда из Дома Блаженства, еще не знал, даже входя в эту дверь. Он не был уверен, чего хочет. Но сейчас он совершенно точно возьмет Ши Цинсюаня на красном шелке. И заставит его кричать в высокий многослойный балдахин над кроватью, пугая моль. Он выбьет пыль из этих трехсотлетних подушек, на которых, должно быть, растлевали еще его сестру и невесту — их же отдали в весенний дом за долги семьи. Он сделает так, что Ши Цинсюань будет просить еще и еще. И останется разбит и неудовлетворен, плача от возбуждения и страха, прося о милости и не получая ее. О нет, он не даст ему кончить, только не в этой жизни — вернее, посмертии. Хэ Сюань был во всепоглощающем, диком, безумном восторге. Ши Цинсюань делал его таким. Пусть заплатит за это. Ноги врозь, прижать к постели, пусть почувствует себя мотыльком под иглой. Одной тентаклей он оплел тело под собой: по узкой талии, выступающим ребрам, прямо к бьющейся венке на шее и самым кончиком — между пересохших губ. Ничего ему, Ши Цинсюаню, не сделается — в буквальном смысле, ему почти невозможно навредить. Но Хэ Сюаню это и не нужно. Он будет действовать изнутри. Вторым тентаклем, еще мокрым от соков Ши Цинсюаня, он проник ниже поджатых яичек, меж молочных ягодиц, к жалко сжимающемуся входу. Напрасно тот пытался сказать «подожди, давай я…», наверное, хотел обратиться в девушку. Хэ Сюань знал, что Ши Цинсюань любит быть снизу. Он как-то разоткровенничался, весь покрасневший, хмельной, в раскрытом на груди куда больше положенного ханьфу. Но Хэ Сюань догадывался, что тогда имелись в виду его игры в женском обличии. И Хэ Сюань не понимал даже, почему так ненавидит то нелепое откровение. Ему Ши Цинсюань никогда ничего подобного не предлагал… хоть он и получил бы отказ, конечно… Тентакли набухали и подрагивали, лианами покрывая каждый цунь тела Ши Цинсюаня. Тело красивое, пусть и мужское. Хэ Сюань никогда не сочувствовал Хуа Чэну — тот не скрывал влюбленности в таинственного небожителя, а Хэ Сюань полагал, что это пустая одержимость. Разве может быть что-то чистое и трепещущее между мужчинами? Только нечто вроде этого, развращенное, обреченное на ничто. Хэ Сюань не мог удовлетвориться Ши Цинсюанем — таким было одно из его проклятий, он не мог насытиться едой, напиться вином и сполна познать радость от слияния двух тел. А Ши Цинсюаню просто не позволено было удовлетвориться им самим. Только не в ночь, когда он пришел в бордель где-то на краю Призрачного города, тайно, под чужой личиной, чтобы излечиться от влечения к какому-то незнакомцу! Пусть теперь страдает. Хэ Сюань был уверен, что это единственный путь. Толчок, глубже, еще глубже. Ши Цинсюань весь покрылся испариной, точно драгоценными жемчужинами. Он пытался сжать ноги, но тщетно. Он не мог уйти, ни сейчас, ни когда бы то ни было. Хэ Сюань не мог насытиться, но собирался взять всё, что получится отобрать. Сдавленное дыхание, сплетение языка и тентакля во влажном горячем рту. Руки, сжатые в молебном жесте над его головой, над обманчиво простой шпилькой в волосах. Настоящий Повелитель Ветров бы даже не посмотрел на такую вещь. Он любил нефрит, серебро и золото, бесценные камни. Проклятый Ши Уду подарил ему гуань с жемчужиной, равной которой нет в мире смертных и небожителей, и Хэ Сюаню казалось, от злости зубы у его двойника-Мин И просто раскрошатся на части. Он-то знал, что в мире демонов это просто шлак, а Ши Цинсюань рассыпается в благодарностях за безделицу. У него были жемчужины куда лучше и крупнее. А прическу Ши Цинсюаня венчал какой-то мусор! Теперь бедняга Ши Цинсюань ерзал, метался и издавал ужасно неприличные звуки, а Хэ Сюань ни мгновения не собирался уделять его дергающемуся отчаянно, истекающему члену. Смазка блестела на животе, в том месте, где он обычно подпоясывался изящными бляшками. С каждым движением Хэ Сюань оказывался в нем все сильнее, и это кружило голову. Можно было увидеть, как внизу живота проступает кончик тентакля — он почти прошел насквозь. Хэ Сюань представил, что это могла бы быть головка его члена, и даже содрогнулся всем телом. Может, от отвращения? В какой-то момент пришлось забыть о себе, чтобы остановить Ши Цинсюаня: тот чуть было не достиг сияющего пика, прямо так, без единого касания, но Хэ Сюань вовремя сжал его янский корень у основания и на время прекратил атаку внутри. Слезы стекали из его глаз, пропитывая черную ткань. Хэ Сюань хотел было сорвать с него маску и слизать их языком, чтобы попробовать на вкус унижение и расплату, однако он, уже протянув ладонь, струсил и даже спрятал руки за спину, чтобы избежать соблазна. Сейчас он практически в своем истинном обличье, и Ши Цинсюань может увидеть его таким. А этого нельзя допустить, пока план не будет выполнен до конца. Он еще не отомстил. Если Ши Цинсюань запомнит это лицо, кто знает, чем это обернется. О том, что облик можно сменить, даже не вытаскивая тентаклей из своей жертвы, Хэ Сюань даже не подумал, слишком поглощенный впитыванием чужих эмоций. Его тентакли стали теплыми, прижимаясь к коже Ши Цинсюаня, мысли путались, он почти забывал о самоконтроле. Пожалуй, это не должно повториться. Подумав так, Хэ Сюань погрузился в ощущения без остатка — нужно пользоваться моментом, которого больше никогда не случится. *** Ши Цинсюань умирал. Он никогда не умирал раньше, но был уверен, что даже тело бога не может выдержать такого напряжения. Струны музыкальных инструментов — полный бред, он стал натянутой тетивой у лука в руках разъяренного Бога Войны. Ходили слухи, что Владыка может обрушить гору, пустив лишь одну стрелу из своего дворца. Вот так он чувствовал себя, распятый между невыносимыми щупальцами, полностью ими поглощенный. Он был на грани, но это не понравилось владельцу щупалец, и Ши Цинсюань, понимая это, чуть не возненавидел себя самого за желание получить удовольствие. Всепоглощающее, раздирающее изнутри желание. Ему нужно, нужно, нужно было кончить. Почему, почему, ну почему ему не дают это сделать?! А потом в рот проникло еще одно щупальце, а сжимающее член обхватило так сильно, что не осталось ни единого соприкосновения с воздухом вокруг. Ши Цинсюань еще раньше пытался вызвать ветерок, просто чтобы хоть немного облегчить свою участь, хотя без веера, конечно, управлять стихией в полной мере было проблематично. Даже касания воздуха, казалось, хватило бы, чтобы получить такую необходимую разрядку. Но теперь и эта лазейка утрачена. Он заскулил в голос и не стыдился этого — любой мужчина на его месте уже корчился бы на полу от искажающего всё желания, от бессилия, от всего и сразу. Он попытался толкнуться в кольца на своем члене и охнул — щупальце казалось таким тяжелым, что он не смог приподнять ягодицы. Должно быть, совсем размяк и тело не слушается. В нем больше не оставалось места. Всё было заполнено другим. Даже в голове был только он. Но этот хули-цзин обещал избавить его от любви. Однако Ши Цинсюань, почти кончая, думал, что в него вбивается Мин И, хмурясь от смущения, с упавшей на лоб черной прядью волос. Это была бы их тайна — то, с каким выражением лица он кончает, стискивая зубы и вонзая пальцы в мягкие бедра. Как он красив, когда сперма Ши Цинсюаня попадает ему на лицо, совсем немного, но щеки тут же пунцовеют, а рот изливает какую-нибудь гадость. Он бы наверняка называл Ши Цинсюаня как-нибудь пошло и по-девчачьи, вроде «куколка» или «девочка», потому что так называли тех, с кем спят (обычно за деньги), мужчины в его родной деревне. И Ши Цинсюань не был бы против. Он бы превращался в девушку и кокетничал, а затем, оседлав Мин И прямо за столом, полном его любимых блюд, трахнул бы его так, как ни одна «куколка» в его смертной жизни и не мечтала. Почему-то теперь, в объятиях чужих щупалец, черт пойми где, он всё еще любил Мин И. Любил даже больше прежнего. Как будто ему нужно было понять, что даже его тело в него влюблено. Даже горячий тяжелый член в плену присосок. И острые от прохлады соски. Как глубоко не залезь, в кишках нет ключа от чувств. И волшебная точка внутри, от которой дрожат ноги — не избавляет от них подобно тому, как, подув, можно потушить свечу. Он пытался совладать с собой, с изнывающим от истомы телом, с образом Мин-сюна перед закрытыми тьмой и тканью глазами. А потом его рот вдруг накрыл чужой рот, щупальца выскользнули, лишь слегка растянув губы на уголках, и он впустил язык между зубами, вцепился в него, засосав, выдохнул в невидимое ему лицо имя: — Мин-сюн… Щупальца вдруг будто обратились в камень. Нечисть, замерев, снова на него смотрела. А нужно было делать — неважно что! Нужно было целовать его, дрочить ему холодными щупальцами, довести до безумия и исступления. — Ты обещал, — прохныкал Ши Цинсюань, чувствуя на себе чужое дыхание. — Я заплатил. И всё… впустую. Я… по-прежнему… — Так зовут того, кого ты хочешь забыть? — Голос стал ломким, почти неживым. Ши Цинсюань удивился, что раньше он казался ему таким похожим на тот самый знакомый голос. Конечно, это неправда. Эта низкоуровневая нечисть точно не смогла бы считать образ Мин-сюна из его памяти за одно мгновение. — Сделай же что-нибудь! — взвился Ши Цинсюань, дрожа от страсти и ужаса. Впрочем, мало ли Мин-сюнов в мире людей? Чего он вообще боится? Что останется с носом? — Я так… больше не могу… Прошу, прошу! Он не мог пошевелиться, шупальцы пригвоздили его к постели, а сверху нависало нечто, и он даже не представлял, как оно выглядит. Неужели как человек? Тогда откуда щупальца? Они вылезают подобно перьям павлина? Или они как руки? А может, как юбка, вместо ног? Его коснулась рука — обычная, человеческая (значит, руки у него есть, уже неплохо). Провела по лицу, точно убирая невидимую пыль, скользнула к ключицам, животу, подхватила бедро. Это еще не конец, понял он обреченно. Его будут иметь вечность, пока Мин-сюн… нет, скорее, пока брат не спасет его, и уже больше никогда не посмотрит на него как прежде. Мин-сюн не станет — ему наплевать, где он и с кем. Всегда было плевать, если подумать. Напрашивался к нему в попутчики Ши Цинсюань, а не наоборот. И звал поужинать. И уговаривал примерить женский облик. И хохотал над услышанными где-то шутками. И называл своим другом, гребанный лицемер и обманщик. Из них двоих это Ши Цинсюань всегда был тем, кто преследует собственную выгоду, имеет тайные цели. Он хотел быть ближе. Он хотел… да много чего, но всё без толку. И сейчас, решившись разорвать эту связь, он как будто снова потерпел неудачу. Он дрожал всем телом, слезы лились из глаз, ныли порванные краешки губ и мышцы пониже спины. Ждал, что его ждет. На что еще он добровольно себя обрек. Пожалуй, он выдержит еще несколько таких раундов на грани. Но потом точно умрет — никто кроме непревзойденного демона не справится с таким. Ши Цинсюань замер и вдруг ощутил, что щупальца тоже едва заметно подрагивают. В него снова скользнуло одно, даря тугое чувство наполнения, другое вместо вторжения в рот милостиво легло поверх, будто прося молчать. И то, что было внутри, теперь горело, пульсировало и мелко дрожало, посылая волны по коже, как брошенный камень — круги на воде. Ши Цинсюань тонул в этом и знал, что не выплывет. Всё, чего он хотел — просто получить свою разрядку. Самая его суть как будто истончалась с каждым мигом, когда он мечтает кончить. Он так этого желал, что казалось, даже войди сейчас в комнату Владыка с десятком небожителей, всё равно будет подставляться и стонать, лишь бы только это не прекращалось. Лишь бы наконец случилось то, чего так сильно хочется. Но чего он точно не ожидал, так это того, что щупальце на члене почему-то начнет его ласкать, то ослабляя свои кольца, то снова собирая — и каждое чуть сильнее предыдущего. Закричав, Ши Цинсюань дернулся всем своим существом, каким-то чудом в последний момент додумался принять женский облик, в котором остановить накатывающее возбуждение не сможет ни смертный, ни бессмертный — и кончил так, что даже тьма перед глазами показалась белой что снег. Он всё кончал и кончал, содрогаясь под нечеловеческой хваткой, так как могли делать это женщины и их невероятные тела, которые по непонятной причине редко вызывали у него низменные желания — только желание ощутить всё это на своей шкуре. Его крик вобрали в себя чьи-то губы, чей-то голос что-то ему сказал, а потом щупальца пропали, и он упал в сон, похожий на темный бездонный омут. *** — А ты размяк, признай это, — подвел итог Хуа Чэн, лениво щурясь на солнце. Он сидел на веранде и выглядел как жених, ждущий опаздывающую невесту, чтобы тайно совершить церемонию. Только невестой был каким-то чудом выжившим небожителем, низвергнутым небеса знают когда, а жених — самым коварным и могущественным из демонов… на суше. Хэ Сюань послал его к гулям на дно и в два счета расправился с тарелкой риса, позабыв про приправы. Ши Цинсюань ушел из Призрачного города на своих двоих, пусть даже не совсем уверенно стоящих на земле. И даже следа на нем не осталось, не считая парочки засосов. Хуа Чэн считал, что Хэ Сюань его убьет. Хэ Сюань планировал убить Хуа Чэна, когда тот перестанет быть полезным. А Ши Цинсюань пусть живет. Пусть приходит изредка в Призрачный город и ищет избавителя от своих глупых наивных фантазий. Хэ Сюань будет только рад наесться вдоволь.