а ты?

— я – дарк какао, а ты? — ванилла замирает, не отрывая взгляда от свежего юношеского лица, обрамленного чернотой шоколадных волос – несколько прядей выбились из хвоста и лезли в глаза дарк какао. он выглядит идеальной картиной себя, которая навсегда отпечаталась в сознании ваниллы – мягкая сдержанность, еще не подкрепленная суровыми условиями хлебоземья и тысячами боев с лакричными монстрами. — а ты не знаешь? — его голос немного севший, и ванилла старается удержаться на ватных ногах, потому что какого джема? дарк какао хмурит широкие брови, задумчиво смотря на ваниллу, и на смуглом лице явно отражается легкая обеспокоенность: — холлиберри мне не говорила. сказала самому познакомиться. ванилла бросает смешок, молясь ведьмам, чтобы не выглядеть идиотом – хотя, судя по истерическим ноткам, он именно так и выглядит. – я – пьюр ванилла, — он делает глубокий вдох, позволяя несмелой улыбке расцвести на лице, и протягивает руку вперед. дарк какао осторожно пожимает ее, все еще не сводя с ваниллы внимательного взгляда, — сегодня был тяжелый день, прости, я немного не в себе. он кивает для надежности и, бросив невнимательное прощание, бежит в свой корпус общежития, чтобы побыть наедине с самим собой и просто дать себе время подумать – хотя именно от мыслей произрастает тревожность. уже в своих покоях ванилла останавливается напротив раковины, охлаждая разгоряченную кожу водой, и смотрит на себя в зеркале, опираясь руками о белый шоколад кафеля: наверное, это все был дурной сон. или он просто кратковременно потерял сознание. ванилла тяжело вздыхает, стараясь успокоить заходящий ритм сердца, и решает для себя, что ему нужно зайти в соседнее здание за медицинской помощью – похоже, на нем так сказывается усталость, накопленная бесконечной вереницей экзаменов, пересекающей его спокойные будни. поэтому ванилла заваривает себе мятный чай, не убирая подальше баночку ванильных бобов, – быстрая замена успокоительному – и ложиться спать в надежде, что это спасет его от общей слабости и изъедающих тревожных мыслей. но это не совсем помогает – и навязчивый клубок беспокойства сопровождает ваниллу в будущем, потому что призрачный сон, сохраненный смутными воспоминаниями в памяти, удивительным образом пророчит последующие годы: путешествие по уголкам хлебоземья вместе с холлиберри, голден чиз, дарк какао и уайт лили, их становление монархами с собственными королевствами, появление из ниоткуда дарк энчантресс и длительное забвение. ванилла пересекает десятилетия, мягко улыбаясь в ответ жизни, пока в голове водоворотом мелькают картинки пережитого ненастоящего. и все кажется глупым сном, поэтому ванилла позволяет себе сожалеть лишь в конце, когда слышит отчаянные крики дарк энчантресс, обвиняющей мироздание в своем провале; когда хриплый оклик дарк какао тонет в гуле безумства сотен тысяч сходящих с ума печенек, старающихся ухватиться за жизнь; когда пламя изъедает само небо, которое должно быть мирно-голубым, но оно кровоточит, подстрекаемое утробным хохотом высших созданий. и лишь тогда ванилла позволяет себе сожалеть, потому что он мог все исправить – словно сами ведьмы дали ему возможность, которую он погреб под своими сомнениями и глупыми мыслями. но ванилле еще суждено обратить внимание на мираж действительности – потому что связанное писание молока на том настаивает: кошке нужно зайти в каждую дверь, прежде чем любопытство сожрет её заживо – от мягких подушечек лапок до кончика пушистого хвоста. — я – дарк какао, а ты? и ванилла смеется, смеется до одышки и болезненного ощущения под ребрами, пока внутри бушует настоящий ураган. потому что сны не бывают такими. просто не бывают — хей, с тобой все в порядке? – дарк какао опускается рядом на стылую плитку, мягко сжимая рукой плечо ваниллы: в движениях дарк какао – осторожность, во взгляде блестит участие, а на лице нависает тень сдержанности. ванилла утирает широким рукавом вафельной накидки слезы, выступившие от смеха, и старается взять себя в руки: глубокий вдох – пять секунд – выдох. глубокий вдох – пять секунд – выдох. все хорошо – пять секунд – да ни черта. — я – пьюр ванилла. приятно познакомиться, — ванилла тянет уголки губ в улыбке и знает, как дико все выглядит со стороны. но главное оружие дарк какао – отстранённость. он просто кивает, утягивая душу смолью черничных зрачков, но не дает себе права лезть глубже – в самое сердце. ванилла ждет пару секунд, прежде чем умыкнуть от дарк какао, и, добежав, запереться в своей комнате. он садится за рабочий стол, впутывая руки в светлые волны волос, и прикрывает глаза: если это не сон, а нечто всевышнее дает ванилле шанс исправить ошибки, которые он точно совершит в будущем, то нужно понять, как именно это сделать. в нижнем ящике – стопка листов изомальтовой бумаги, и ванилла достаёт ее всю, потому что писать придется очень и очень долго – по крайней мере, этой ночью уж наверняка. и ванилла ведёт пером вниз, выписывая все шаги, сделанные им же: сначала – основание королевств, затем – стрелкой ниже – дарк энчантресс, победа над ней, следующий этап – небытие и потеря контакта с соул джемом, далее – пробуждение, финальная битва и – конец. ванилла трижды обводит слово конец, потому что концом оно не является вовсе, а значит, план уже не верен. потому что конец – это начало, и предотвратить нужно именно его. он устало вздыхает, отчаянно желая бросить все прямо сейчас и не делать ровным счетом ничего, но раз шанс дан – не стоит гневить всевышних. поэтому ванилла сидит – сидит до самой ночи, когда тьма окутывает все существенное, и составляет план, итогом которого лежит окончательная победа над дарк энчантресс еще тогда, в их детские двадцать семь. поэтому ванилла прикрывает слабовидящие глаза – солнце и луна ужились на одном бисквите, добродушно подмигивая самой жизни, – стараясь быть внимательным к деталям: совместное путешествие после ухода из академии просчитано изо дня в день – ванилла тенью мягкого присутствия стоит за плечом каждого из товарищей, в особенности – уайт лили, потому что что бы не случилось, лили, мы – твои друзья, мы поймем тебя. если тебе нужно будет о чем-то поделиться, то я всегда выслушаю. мы в любом случае поддержим тебя. мы любим тебя. ванилла старается не выпускать уайт лили из виду, пытаясь не обращать внимания на ее манию изготовления идеального печенья – бессмертного и некрощашегося: в любом случае, каждый ученый немного безумен, да? да, – кивает ванилла сам себе, когда лили уже который год подряд становится лучшей сотрудницей исследовательского отдела ванильного королевства – и она того определенно заслуживает. — пьюр ванилла, я могу поговорить с тобой? — ее голос немного хриплый от шепота, и уайт лили откашливается, прочищая горло. она тревожно мнет лепесток лилии на роскошном посохе, отчего удушающий аромат сильнее распространяется по кабинету ваниллы. — конечно, уайт лили, — он убирает перо, закрывая баночку топленого темного шоколада, и обращает свое внимание на лили – изомальтовые ресницы лишь трепещут в ожидании, подгоняемые любопытством, — тебя что-то беспокоит? — нет, просто у меня слишком много мыслей, — уайт лили присаживается напротив, не отрывая алых зрачков от своих пальцев, беспокойно обводящих лепестки цветка. — ох, как же я тебя понимаю, — ванилла невесело смеется, откидываясь на спинку кресла, и ласково склоняет голову набок, рассматривая ее, потому что в предыдущих реальностях они разошлись на долгие годы – и это было правильно, гнет свое ванилла, но он не может не чувствовать удовлетворения и легкости где-то за диафрагмой из-за их нынешней близости: она почти не изменилась со своего юношества, лишь плотнее утягивает свои кисти травянистыми бинтами – нежный бисквит был изъеден опасными реактивами, которые ее, вообще-то, не страшат. уайт лили все также носит обод с цветком сбоку, собирая молочные кудри в пышную косу, все также не изменяет зеленому цвету, и также, как и раньше, до абсурдного любит разговоры о всевышних: — тебе хоть раз приходилось усомниться в своей вере к создательницам? – она несмело бросает слова, все еще не желая посмотреть на ваниллу, и лишь сильнее их зажмуривает – тревожность новым потоком бурлит под ее кожей. приходилось ли ему хоть раз усомниться в своей вере? ванилла мягко усмехается, покачивая головой: нет. их жизнь возможна лишь благодаря ведьмам, с особой заботой слепившим корж хлебоземья: благодаря ведьмам был создан порошок, вдыхающий существование в бесформенные комки теста; именно благодаря ведьмам сейчас ванилла тот, кем является – светлым магом, окончившим вторую ступень знаний в академии, правителем ванильного королевства и просто пьюр ваниллой – нежный бисквит с веснушками на щеках и кремовые волны светлых прядей. — я могу лишь благодарить их за то, что они дали мне право жить, — ванилла прикрывает глаза ладонями, разминая кожу лица в надежде хоть немного, но согнать навалившуюся усталость, — надеюсь, я помог тебе? уайт лили молчаливо улыбается, кивая в подтверждение, и смотрит до боли уставшим взглядом на ваниллу, прежде чем спешно покинуть его – потому что тебе тоже нужно отдыхать, мой друг. ты мне правда помог. но, видимо, не правда, раз дарк энчантресс все равно появляется, настигая их все в те же двадцать семь, как и пророчило священное писание тростникового сахара: — уайт лили, стой! — кричит ванилла, пока завывающий ветер оглушает их всех, заставляя упасть на жесткий гравий – незащищенный бисквит стирается, позволяя уродливо-крупным каплям джема выступать на пораненной коже. он слышит удивленный окрик голден чиз какого хрена, но старается не обращать на это никакого внимания – все потом, сначала нужно поговорить с лили. это – самое важное и самое трудное. — нет никакой уайт лили, идиот! — дарк энчантресс срывается на неприкрытое рычание: посох в ее агрессивной хватке безжалостно пронзает карамельный покров кожи тортовой ведьмы на несколько сантиметров, и та отчаянно взвывает от боли – невыносимый рев громом сотрясает ванильное королевство; дарк энчантресс шипит, стараясь удержать равновесие на пошатнувшемся монстре, и оборачивается к ванилле, — неужели ты ничего так и не понял? — о чем ты, лили? — ванилла обращает на нее молящий, непонимающий взгляд: скажи, что лежит у тебя на душе. поведай, что сломило тебя, заставив отречься от прошлого. дай намек, почему ты теперь не с нами, а против нас – когда-то ближайших для тебя людей. но дарк энчантресс непоколебима – она тяжело вздыхает, уставшая от хранения тысяч тайн в своем сердце, и смотрит – смотрит прямо в глаза ванилле, направляя на него заостренный посох: теперь вы мне не помешаете. ванилла не прерывает зрительный контакт – тяжелая и неумолимая алость погубит его – и зеркально направляет ванильную орхидею на дарк энчантресс. он слышит, как хрипит дарк чоко, занося виноджемовый меч для удара; как голден чиз, несвойственно тихая для себя, покачивает головой, отчего подвески на ее головном уборе звонким переливом растекаются по ветру; и как холлиберри, задушенно смеясь – стараясь даже сейчас поддержать каждого из них – отрывает от земли щит остролиста. он слышит, он видит, он чувствует – до тех пор, пока, даже не дав белой магии пройти по мягкому посоху орхидеи, оглушительный взрыв не настигает его. — я – дарк какао, а ты? прекрасно. в этот раз даже раньше, чем в предыдущие попытки. — а я – ванилла, — он тяжело вздыхает, прежде чем распахнуть глаза. и все как и в предыдущие три раза: дарк какао – снова сущие восемнадцать, и он облачен в кремовую мантию учеников боевого факультета. дарк какао смотрит, видимо, ожидая услышать что-то помимо имени, но ванилла просто кивает. ванилла кивает, кивает раза три точно – для надёжности, прежде чем броситься вперед – он прекрасно знает, куда ему нужно пройти и что сделать, и это удушающее осознание неприятно оседает на коже, разъедая что-то живое за ребрами. уайт лили сидит в маленькой каморке на седьмом этаже, которая, вообще-то должна быть закрыта от искушенных студентов, но они же лучшие из лучших, так что крохотная шалость – это ничто. ванилла замирает, не решаясь зайти, и просто опирается о закрытую дверь, стараясь выровнять заходящее бешеным ритмом сердце – всего в паре метров от него находится уайт лили, читающая очередную книжку, которую она стащила из запретного отдела библиотеки. он делал это раньше тысячи раз – а то и сотни тысяч, если учитывать эти чертовы повторы жизни. именно ему нужно взять грех на душу, чтобы другие не страдали, именно ванилла должен замарать руки в крови, чтобы дать другим шанс на светлую жизнь. это – возможность искупить все свои ошибки, совершенные в будущем, которое неприятным осадком было пережито, но вина за него все еще скапливается где-то глубоко внутри, и ванилла готов разрыдаться от усталости, от того, что он тупо не выдерживает – руки сводит неприятным тремором, а дышать удается через раз – даже обычное поддержание жизни дается с огромным трудом. он же был готов убить дарк энчантресс; он не сомневаясь отнимал жизни тварей – тортомонстров, големов, драконов и других, даже не виня себя за это. так чем же нынешний вынужденный случай отличается от предыдущих? тем, что уайт лили – его подруга? но подругой она перестала быть еще тогда, когда позволила возомнить себя выше создательниц-ведьм, стремясь обратить хлебоземье в тьму, убив тем самым их – своих некогда ближайших друзей. зуб – за зуб, око – за око, жизнь подруги – за счастливое будущее: ванилла входит, бесшумно ступая по старым прогнившим половицам, укрытым тусклым фиолетовым ковром. уайт лили мягко улыбается ему – юность трепещет в подрагивании белоснежных ресниц, пока малиновый взгляд возвращается обратно к пожелтевшим страницам книжки. ванилла опускается на колени, открывая дверцы низенькой деревянной тумбочки, и достает небольшой складной ножик – острие весело смеется, поблескивая в проникающих лучах солнечного света. он проводит рукой по переносице, стараясь задушить глубоко в себе порыв по-детски разрыдаться. ванилла разворачивается, бросая взгляд на уайт лили – нежную в своей юности, начавшую цвести лишь в последние годы, давая возможность тени кроткой улыбки пересечь фарфоровый бисквит кожи: она вот-вот должна сдать проект по истории магии темной луны, благодаря которому может попасть на доску почета академии, и стать лучшей студенткой второго курса; еще с неделю назад она рассказывала, как знакомая из отдела искусства – загадочная дева с розой в пышных алых кудрях, уложенных в замысловатую прическу – звала ее на свидание в кофейню напротив, и то, как пастельными маками распустился румянец на щеках уайт лили, говорит о ее положительном ответе гораздо больше, чем все произнесенные вслух слова; уайт лили всегда мечтала помогать печенькам – всегда стремилась дать им прочность и силу; хотела, чтобы все были счастливы и просто жили в свое удовольствие. поэтому ванилла скулит – вслух ли, про себя ли – уже без разницы; он отбрасывает этот чертов нож, мутнящий сознание, и бежит – бежит куда угодно, но подальше отсюда – от этого чертового дарк какао со своими гляделками, от не-сахарного пути, от дарк энчантресс и всеобщей погибелью. пусть они путешествуют сами, пусть его не касается политика и мироустройство, пусть не существует никаких королевств и добра со злом. они виноваты, что решили играть с судьбой: кто сказал, что им суждено быть королями? правильно – сами решили. сами взяли на себя ответственность о защите всего хлебоземья – сами взяли и не справились. кто сказал, что они имеют право – убивать? убивать глупых тортомонстров, собачкой таскающихся следом за первым встречным со слепой преданностью в глазах; уничтожать големов, бездумно сажающих все больше и больше деревьев – они ведь не бросаются первыми, а лишь выжидательно смотрят, теснимые немой борьбой за выживание, заложенной в их джеме. но священное писание шоколада ехидно смеялось в ответ на такое ребячество, все равно настигая ваниллу в его сорок пять – уже не королем, а обычным целителем в деревне изюма: он внимательно следил за новостями, пересылаемыми от печеньке к печеньке; он читал, как трое его друзей самостоятельно построили – лучшие из лучших – империи, как они были погреблены в крошку дарк энчантресс в свои двадцать семь, и как весь мир обратился в хаос, кишащий бесконечными монстрами и страдающими жителями хлебоземья. но ванилле сорок пять, и небо все равно облачается в алые комья, кровоточащие от невыносимой силы безумного хохота, и ванилла просто стоит, смотря куда-то наверх – потому что сам виноват. сам позволил дарк энчантресс властвовать на корже, сам не смог взять себя в руки тогда, будучи еще совсем юным студентом. не смог – вот и поплатился: ветер завывает, вырывая карамельные деревья с корнем; утягивая в настоящее цунами всех и вся, подгоняемое животным гоготом всевышних. и ванилла прикрывает глаза, слепо повинуясь судьбе в ожидании следующего витка событий. — я – дарк какао, а ты? ванилла распахивает ресницы, сталкиваясь взглядом с плывущей от ужасного зрения фигурой дарк какао: но он чувствует, как дарк какао аккуратно берет его руку, мягко пожимая ее в знак приветствия, и ванилла напряженно сжимает его ладонь в ответ, не позволяя даже улыбке расцвести нежным цветком на его лице: — зови меня пьюр ванилла, — бросает он и сбегает. и невежество не поднимается в его душе, потому что – серьезно? – он уже устал от этого бесконечного знакомства: ванилла уже понял, что его зовут дарк какао, ну не надо, пожалуйста, вновь начинать запуск с этого цирка имен и титулов. ванилле вообще сейчас не до этого – если уж нечто всевышнее его вынуждает, то окей. хорошо. прекрасно. он все исполнит в лучшем виде. гнев клубиться жидкими тучами, скованный изомальтовыми костями ребер: ванилла был праведным, был правильным – он не смеет убивать таких же живых существ, как и он сам, но если игра того требует – шаг влево, шаг вправо, убил. победа в руках – держи конфетку с полки, и пусть сладость на языке подкрепит дикую восторженность победителя, позволяя вырваться годами молчавшим демонам наружу. ванилла уже ощущает близящуюся эйфорию победы подрагивающими кончиками пальцев, мягким прищуром, скользящим по лезвию ножика – от деревянной ручки – к поблескивающему острию. раз того требует игра – он готов. поэтому ванилла не чувствует сожаления – вина не сидит ангелом за правым плечом, когда одной рукой он вгоняет нож туда, где должно располагаться сердце уайт лили, где кипит жизнь и расцветают чувства, но сейчас – ванилла не ведьма-создательница и не нечто всевышнее, но сейчас вершить судьбы дано именно ему – другая ладонь, стиснутая карамелью зубов, заглушает тихий крик лили. ванилла крепко держит ее, заставляя острие рвать нежные слои бисквита, пока тот не тяжелеет в его руках, теряя последние крупицы жизни. взгляд ванильной орхидеи, изучающе выгнув зрачок, следит за синеющей кожей лили: он наблюдает, как та задыхается, пока джем с ужасными булькающими звуками стекает из ее рта – вишневый мягко оттеняет малиновый мечущийся взгляд, который вопрошающе смотрит на ваниллу. но ванилла не сможет ответить ни на один из ее вопросов, потому что он сам не знает ответов – он просто должен был это сделать. его вынуждают обстоятельства. будь его воля – ничего такого бы не вышло. и ванилла облегченно смеется, потому что, кажется, дело выгорело: он благодарит всех существующих и нет богов за то, что та каморка – это такая же тайна академии, как и то, что в ней случилось – тайна, запечатленная в красочных картинках на подкорке сознания ваниллы, но если это – цена счастья, – то он заплатит ее, и заплатил бы ее еще тысячи раз. и ванилла живет – живет, вдыхая, наконец-то, полной грудью: он искренне смеется, не ощущая тревожной тяжести за диафрагмой, и путешествует по миру с холлиберри, голден чиз и дарк какао – и теперь их не пятеро, но какая разница? ванилла просто позволяет лучам солнца ласкать нежную кожу бисквита, выцеловывая ее веснушками; позволяет прочно повязать себя с дарк какао – просто потому что они ведь подходят друг другу, да? – и потому что в этот раз никакого второго и третьего шанса: будет один – раз и навсегда. и они становятся королями: становятся, не разрывая красных нитей судьбы, связывающих их запястья друг с другом: голуби доставляют письма в конвертах цвета слоновой кости каждый день – из королевство в королевство: голден чиз прикрепляет к каждому письму свою новую фотографию, и у ваниллы уже весь стол уставлен ими – кажется, еще одной он просто не вместит. холлиберри отправляет не голубя, а самого питайю, и ванилле каждый раз приходится уговаривать его не поджигать ванильное королевство, потому что здесь живут много достойных печенек, питайя, прояви уважение. ванилла ежедневно пишет дарк какао, а дарк какао ежедневно пишет ему – они встречаются раз в месяц, но если это – цена счастья, то ванилла с удовольствием заплатит ее. и ванилле двадцать-тридцать-сорок, и ванилла пересекает года с мягкой улыбкой, потому что он, наконец, находит свое место в жизни – и терпкая радость поселяется где-то глубоко внутри, потому что он не судья – но если того требует ситуация, то он им станет. но ванилла не судья и никогда им не был – поэтому в его сорок пять вместо мирного неба над ванильным королевством просыпается геенна огненная, и ванилла не может поверить своим глазам. как? почему? где именно он ошибся? все ведь было правильно? ванилле хочется умереть, но он, вообще-то, скоро и будет мертвым, поэтому ванилла просто смотрит слезящимися глазами на почти идеальное настоящее – на стол, где с бесчисленных фотоснимков улыбается голден чиз в новом платье из сливочного сыра; где холлиберри смеется с фотографии, поднимая очередной бокал ягодного сока: где дарк какао ласково усмехается, прижимаясь щекой к щеке ваниллы – мягкая нежность акварельными красками растекается в сердце ваниллы. и ванилла прикрывает глаза, хороня в воспоминаниях эти счастливые десятилетия под утробным смехом всевышних. — я – дарк какао, а ты? ну что ж, все по новой. и ванилла просто путешествует, позволяя себе просто жить – он просто обнимает уайт лили, прося безмолвное прощение ласковыми касаниями; он просто пьет черничный морс с холлиберри, наконец-то понимая, почему именно она старается не думать; он просто утыкается носом в шею дарк какао, говоря – говоря до ужаса хриплым и дрожащим голосом о том, как он боится всех потерять, о том, как любит каждого из них – но молчит о том, что терял их уже сотни раз. он просто ластиться под осторожные, наполненные чистейшими чувствами касания дарк какао, пока его ладони будут оглаживать его бархатные щеки, его испещренные шрамами плечи, его руки, его талию – его. он просто душит в объятьях голден чиз, уверяя ее, что они справятся и обязательно выживут, что все они будут счастливы и победят дарк энчантресс, а чиз лишь смеется, толкая его в плечо – да все будет хорошо, дедуль, не волнуйся. я не подведу. он просто умирает, чтобы переродиться. он просто рождается, чтобы вновь умереть. — я – дарк какао, а ты? — а я, надеюсь, никто, — ванилла смеется, видя свое отражение в мазутных зрачках, – в них уже не горят звезды надежды – и убивает себя через десять минут в собственной комнате общежития. чтобы через одиннадцать минут услышать это пресловутое я – дарк какао, а ты? — я – дарк какао, а ты? — а я уже знаком с тобой около трехсот раз, представляешь? ванилла не сдерживает себя – и все это звучит как проклятый анекдот, потому что ты не ожидаешь первым услышать от своего друга, оказавшегося в забвении после битвы с дарк энчантресс, то, что он перерождается уже сотни раз. а дарк какао и холлиберри слышат – слышат и слушают, пока ванилла все говорит, говорит и говорит: говорит о том, что дарк энчантресс – это уайт лили, что даже ее смерть не может остановить всеобщей погибели, что что бы они не делали – что бы он ни делал, – а мир все равно будет погреблен под неминуемым апокалипсисом. холлиберри кивает, поглаживая плечо ваниллы, а дарк какао – как бы то ни было ему несвойственно – наливает все новую и новую кружку ягодного сока. и они будут смотреть с участием, они будут обеспокоенно качать головой и обнимать ваниллу, чтобы потом выйти за дверь – словно ванилла их не слышит, и поссориться – словно этого ванилла и хотел: — видишь, до чего довела его эта дарк энчантресс?! — а я что должен сделать, убить ее?! — словно не ты был влюблен в него, а теперь просто смотришь, как он мучается! — это было давно в прошлом, холлиберри, оставь это! — нет уж, дорогой, прошлое никогда не проходит бесследно! но для ваниллы – проходит. и поэтому он умирает и возрождается, чтобы услышать — я – дарк какао, а ты? — пьюр ванилла, я уже говорил. почему они убивают даже во благо? — я – дарк какао, а ты? — ванилла. почему глупая привязанность стягивает их, хотя третий шанс не положено давать никому? — я – дарк какао, а ты? — какая разница? почему бессмысленные отношения с дарк какао возникают из пустоты и тяготят их обоих? — я – дарк какао, а ты? — просто ванилла. почему кошка поддается животному любопытству, не беспокоясь о последствиях? — я – дарк какао, а ты? — это не имеет никакого значения. почему они не отпустят друг друга, слепо цепляясь за прошлое? — я – дарк какао, а ты? — да ты уже достал меня! какое они право имеют – решать судьбы всего мира лишь потому, что были рождены под удачной звездой, наградившей их чистейшим джемом души? — я – дарк какао, а ты? — тебя это не касается. почему они присвоили нечто, данное всему миру, себе, а не разделили со всеми силу джемов души – они ведь все равно облажаются? — я – дарк какао, а ты?.. эй, куда ты уходишь? почему они решили, что неразумные создания достойны смерти? лишь от их невежества и невозможности говорить? — я – дарк какао, а ты? — холлиберри все тебе расскажет. почему? — я – дарк какао, а ты? — мы уже говорили об этом! почему? — я – дарк какао, а ты? — без понятия. почему? — я – дарк какао, а ты? — надеюсь, это просто предсмертная агония, и я уже умер. почему? — я – дарк какао, а ты? ..хей, все в порядке? я что-то не так сделал, что ты плачешь?.. почему? — я – дарк какао, а ты? — я уже и сам не знаю. почему? — я – дарк какао, а ты? — не знаю. — я – дарк какао, а ты? — не знаю. — я – дарк какао, а ты? — не знаю. — я – дарк какао, а ты? — не знаю. — я – дарк какао, а ты? — не знаю. — я – дарк какао, а ты? — я – дарк какао, а ты? — я – дарк какао, а ты? — я – дарк какао, а ты? — я – дарк какао, а ты? — я – дарк какао, а ты? — я – дарк какао, а ты? — я – дарк какао, а ты? — я – дарк какао, а ты? — я – дарк какао, а ты? — я – дарк какао, а ты? — я – дарк какао, а ты? — я – дарк какао, а ты? — я – дарк какао, а ты? — я – дарк какао, а ты? — я – дарк какао, а ты? — ванилла, я – дарк какао. рад познакомиться, — дарк какао смотрит – черничная смоль зрачков – и скупо улыбается, и сам он весь – совершенно неулыбчивый, но все равно приподнимает уголки вишневых губ. — пьюр ванилла, — и ванилла замирает с секундным опозданием, осмыслив, наконец, сказанное дарк какао. тот лишь смешливо усмехается на распахнутые в неверии глаза – солнце и луна, наконец-то, взошли, чтобы светить и дарить жизнь. и ванилла смеется, пожимая руку дарк какао – хотя он, скорее, бездумно трясет ее, обхватив смуглую ладонь двумя своими, пока по щекам хрусталем стекают слезы, потому что ванилла, наконец-то, счастлив. потому что, как и наказано священным писанием порошка жизни – чтобы узнать цену своего существования и и признать все ошибки нужно ровно семьсот пятьдесят три раза осмыслить прошлое, простить заклятых врагов, проверить на прочность верных друзей и узнать настоящую цену собственных чувств. потому что любопытство сгубило кошку, но, удовлетворив его, она воскресла – воскресла от заостренных ушей до кончика полосатого хвоста, чтобы теперь учесть упущения прошлого – и восемь жизней хитро сверкают в желтых глазах, источая довольство.