В твоей печали я осушу твои слезы

Дин злится, и Сэм понимает это. Не просто сносит его обвинения, но и ничего не говорит в ответ. У Сэма Винчестера достаточно причин чувствовать себя виноватым. Он всегда был тем, кто подводит других. Он всегда был тем, кто недостаточно хорош.

***

Сэм — опытный охотник. Он научился стрелять раньше, чем выучил таблицу умножения. Никто не стал бы сомневаться в том, что он может себя защитить. И если Сэм вдруг становится слишком небрежен, что с того? Не осмотрелся, когда зашёл в помещение, не проверил, заряжен ли пистолет перед охотой, не обернулся на подозрительный шорох. Это ведь всего-навсего одержимый демоном парень, с чего волноваться, если Сэм в этом деле собаку съел? Когда его ударили прикладом по затылку, последней мыслью Сэма перед тем, как потерять сознание, было: "Надеюсь, на этот раз я не очнусь".

***

И слишком наивно было думать, что демон позволит ему отделаться так просто. — А ведь я готовился к чему-то серьёзному, когда понял, что мне на хвост сели Винчестеры, — рассмеялся демон, увидев, что Сэм открыл глаза. — Вас явно переоценивают. Сэм остаётся неподвижен на старой больничной кровати. Руки и ноги крепко зафиксированы ремнями. Как жаль, что он, похоже, никак не сможет освободиться. Так что он даже не пытается. — Знаешь, есть такая интересная пытка, — продолжает тем временем демон, любовно проводя пальцами по лезвию вытащенного из-за его пояса ножа, — когда вводят в вену полую иглу, и человек теряет кровь по капле, пока не умрёт. Сэм знает, и ему это тоже когда-то показалось интересным. Ещё более интересно будет испытать это на себе. — У меня нет ни времени, ни терпения для такой игры, но, боже, острая кровопотеря — не самая болезненная, но очень, очень неприятная смерть. Сэма это полностью устраивает. Он поворачивает голову и вкладывает в свою улыбку все злорадство, какое только может в себе найти. Демон не знает, что делает ему одолжение. Он не понимает, что Сэм насмехается не потому, что считает его жалким или не способным на что-то. Ему и в голову не может прийти, что сейчас он делает то, чего хочет Сэм, и оба они в итоге будут в выигрыше. Но Сэм все же чуть больше. Потому что он чувствует себя победителем. Что может быть проще, чем списать все на неосторожность во время охоты или превосходство противника? Суицид — это слишком даже для Сэма Винчестера, но ни для кого не секрет, что все охотники рано или поздно заканчивают одинаково, так ведь? Блеск лезвия рядом с его запястьем — и в следующую секунду из глубокой раны ручейками стекает кровь по ладони и дальше, капает на пол, пока демон не подставляет железный таз. Мерный стук крупных капель сменяется единым потоком, который медленно затихает, когда по дну равномерно разливается кровь. Пульсирующая боль от распоротого запястья пускает корни дальше по руке, парализует мышцы, отнимает чувствительность. Сэм спокойно высчитывает, сколько времени у него осталось, подставляя разные переменные в уравнение своей смерти. Чёрные глаза напротив следят за тем, как бледнеет кожа, теряет осмысленность взгляд, дыхание становится глубже и труднее. Сэм чувствует, как начинает замерзать, он вроде бы дрожит от слабости, или от боли, или от всего вместе. Перед глазами пляшут чёрные пятна, на которых не получается сфокусировать взгляд. Сначала исчезает свет. Глаза открыты, Сэм чувствует, что открыты, но он ничего не видит. Пропадает ощущение собственного тела, расположения в пространстве, и все, что остаётся — гул в голове и полное болезненное онемение. Тиннитус нарастает и давит со всех сторон, и в этой тьме Сэм даже не понимает, когда успевает отпустить свою жизнь и уснуть.

***

Когда в горло, минуя обветренные губы и пересохший язык, вливается что-то тёплое и сладкое, Сэм всем своим существом противится пробуждению, отчаянно хватаясь за блаженную пустоту, в которой было так тепло и спокойно. Ускользающее небытие с каждой секундой становится все дальше, возвращая чувствительность. В ушах стоит оглушительный звон, становится невыносимо холодно, и Сэму кажется, что его сейчас стошнит от сводящей зубы сладости на языке. Сил нет даже на то, чтобы открыть глаза, сосредоточиться на дыхании тяжело и больно, но Сэм пытается увернуться, когда к его губам снова прижимается кружка. — Черт возьми, Сэм, пожалуйста. Оставайся со мной, давай, ты должен выпить это. Дин. Происходит что-то, чего Сэм не может понять. Голова пульсирует болью и не даёт сосредоточиться на чем-либо, кроме безумной слабости и холода. Зубы стучат о край керамической кружки, когда пальцы Дина разжимают ему челюсть. Чувствовать прикосновения брата странно. Кажется, между ними выросла такая пропасть, что этой незаслуженной заботы не должно существовать вообще. Помимо состояния на грани жизни и смерти Сэм теперь ещё и ощущает неправильность происходящего. Дин не должен так себя вести. Что-то случилось. Что-то случилось, но Сэм не помнит, что. Вокруг слишком темно, и его качает в пульсирующей боли, которую он не хочет чувствовать. Он наконец-то проглатывает последнюю порцию чего-то, что похоже на сахар с несколькими ложками чая. — Ложись. Сейчас, побудь со мной, я принесу ещё одеяло. Его укутывают в два слоя мягкого и теплого, поправляют подушку под головой и кладут горячую ладонь на лоб. Сэм не сразу понимает, почему чувствует такую боль от обжигающего тепла в форме чужой ладони, будто отпечатки пальцев ставят на нем клеймо. Мысли не успевают оформиться в его голове, но Сэм за них и не цепляется. Через пару минут он то ли засыпает, то ли теряет сознание.

***

Когда он приходит в себя в следующий раз, ему уже намного лучше. Как раз настолько, чтобы начать тихо и болезненно сожалеть о том, что он не умер. Пульсация в висках, слабость и ощущающиеся ледяными конечности напоминают о близости покоя и грызут его лишением. Сэм открывает глаза и осматривается. Тот же номер, из которого он уходил последний раз, только теперь за окном садится солнце, и Сэм не может понять, этой ночью все случилось или уже пару дней назад. Попытка сесть оказывается более чем удачной, учитывая непослушное онемевшее тело. Рука, на которую он опирается, не болит вообще. Справа он слышит шорох, а в следующую секунду рядом с ним вскакивает уснувший на стуле Дин. — Очнулся, — выдыхает брат, снова откидываясь назад и проводя руками по своему лицу, сгоняя сон. Видит, как смотрит на него Сэм, и отвечает на вопросы, которые тот не успевает озвучить: — Два дня. Ты спал два дня. Утром я смог дозваться Каса, он залечил твою руку. Сказал, что ты просто спишь, а не в коме, как я уже успел себе надумать. Голос Дина звучит устало, он будто постарел на несколько лет за то время, что сидел у кровати Сэма, и жёсткое и жестокое выражение лица сменилось изможденным и встревоженным. Сэм не понимает, почему брат так остро реагирует из-за него. Сам он, наверное, выглядит не лучше. Он все ещё жутко слаб и так и не согрелся, несмотря на собранные на нем и вокруг него все одеяла и покрывала, какие Дин смог найти. Сэм чувствует на лице и шее плёнку высохшего холодного пота, смешанного с грязью, а кожу на руке стягивает корка запекшейся крови. Тем не менее, ему уже лучше, чем в последний раз, когда он хоть что-то осознавал. — Устал. Хочу пить. Дин тянется к тумбочке, где стоит уже остывший сладкий чай, и пересаживается на край кровати, чтобы одной рукой придержать затылок Сэма, а другой поднести кружку к его губам. Руки дико трясутся, и сам Сэм может лишь направлять руку Дина, который поит его. Чай отвратительный, жажду почти не утоляет, но Сэм без возражений тяжело сглатывает, пока чашка не пустеет. — Вот так, Сэмми. Всё хорошо, ты можешь ещё поспать. Ласковое прозвище будто бьёт наотмашь по оголенным нервам. Дин снова укладывает его и помогает устроиться поудобнее, когда Сэм пытается перевернуться на бок и свернуться в клубочек. Он уже почти отключился, и дрожит и беспомощно подергивается, как новорождённый кутенок.

***

Когда Сэм находит в себе силы встать, за окном уже глубокая ночь, а Дин спит на соседней кровати. Сэм осторожно поднимается на ноги и, держась за стену, бредет в ванную. Горячей воды достаточно, чтобы, сидя на коленях на дне душевой, смыть с себя отвратительные ощущения грязи на теле. Перед глазами все плывёт и кружится, когда он встаёт на ноги и натягивает на себя чистое белье. Снова начинает бить болезненный озноб, но уже от резкой разницы в температурах, и Сэм вполне может потерпеть. Бутылка простой воды на столе кажется невероятным блаженством, Сэм наконец чувствует себя достаточно хорошо. Дин, обычно спящий чутко и готовый в любой момент вскочить и схватиться за оружие, сейчас просто тревожно морщится, но усталость крепко запечатывает его во сне, и он не просыпается. Сэм идёт обратно к кровати и буквально падает в свое разворошенное гнездо. Он переворачивает подушку чистой стороной и спихивает на пол все, кроме одного одеяла, прежде чем завернуться в него и уснуть.

***

Утром они оба мрачные и недовольные. Сэм — из-за того, что брат запрещает ему вставать с кровати и чуть ли руки не привязывается в изголовью, Дин — потому что ночью брат легко мог упасть и обо что-нибудь убиться. Сэм возражает и возмущенным взглядом следит за тем, как Дин снова заваривает ему сладкий чай и достает из маленького холодильника плитку молочного шоколада. — Добавь в этот сахар немного больше чая в этот раз, пожалуйста, — язвит Сэм, потому что лучше так, чем расклеиться совсем. Он не может понять, с чего брат так о нем заботится. Буквально несколько дней назад он едва с ним разговаривал, делая вид, что они абсолютно чужие люди, а его заставили находиться рядом. Эта забота не нежелательна, но безумно болезненна оттого, что её быть не должно. Сэм не заслужил такое обращение, и он может понять Дина. Поэтому сейчас очень тяжело. Дин фыркает и уже не кладёт в чай всю упаковку сахара сразу. Ещё немного, и Сэма начнёт выворачивать от сладкого, но он понимает, что лучше и быстрее способа восполнить кровопотерю у них все равно нет. Он думает о том, что убил бы кого-нибудь сейчас за картошку фри и бургер с курицей, пока жуёт шоколад. — Тебя убить мало. Не смей больше так глупо попадаться на таком дерьме. — Тебе-то что? "Я же для тебя обуза", — не договаривает Сэм, но окончание фразы висит в воздухе между ними. — Не будь идиотом. Ты мой брат. — Как будто ты так рад возиться со мной. Лучше бы там оставил, обоим стало бы легче. Сэм чувствует, как тяжелеет атмосфера между ними, и Дин начинает закипать. — Что ты... Блять, — брат пораженно выдыхает и смотрит так, будто поверить не может в то, что сейчас понял. — Ты сделал это специально. Ты, блять, сделал это специально, Сэм. Какого черта? Совсем мозгами съехал? Сэм в ответ весело фыркает. Теперь он может высказать свое негодование в ответ. — Не делай вид, что тебе не все равно. Ты мне ничего не должен, Дин. Никто тебя не осудит. Ярость старшего почти можно пощупать. Дин в гневе — это страшно, но пусть уж лучше вызверится и забудет, чем продолжает молча так себя вести. — Что за хуйню ты несешь? Что в твоей башке опять перемкнуло? — Ты, Дин, — заводится Сэм в ответ, потому что думал, что сможет промолчать, но никак не получается. Он просто устал. — Ты со своего возвращения ведёшь себя так, будто я последняя тварь. Я и не ожидаю другого, поверь, я понимаю. Только не нужно теперь заботиться обо мне так, словно тебе важно, жив я или где-нибудь сдох. Я не хотел, чтобы ты успел. Я хотел уйти. Дин молчит и просто смотрит. Сэм отворачивается, потому что не может смотреть на него в ответ. — Сэм... — Что? — Зачем? Почему, Сэмми? Сэм взрывается. — Потому что я знаю, что я просто мертвый груз, который ты постоянно тащишь на буксире. Я только мешаю, я никогда не соответствую ничьим ожиданиям, особенно твоим. Отец хотя бы не скрывал, прямо говорил, что я бесполезен. А ты вбил себе в голову, что должен, но это не так. Я уже не маленький, а отец давно мёртв, так что можешь забыть про это дерьмо. По мере того, как выговаривается Сэм, лицо Дина меняется с разозленного на непонимающее, уязвимое. Младший старается на него не смотреть вообще, но все-таки поднимает взгляд, когда молчание затягивается. — Ты действительно так думаешь? Сэм сдерживает подкатившее к горлу рыдание, но слезы уже застилают глаза. Какой глупый, просто идиотский вопрос. — Да, блять, я это знаю! — О боже, Сэм... И младший закрывает лицо рукой, чтобы наконец отпустить себя. Он плачет тихо, пытается дышать глубже, но задыхается, и лёгкие горят так сильно, и тело будто само подтягивает колени к груди, и так щекотно щекам от крупных солёных капель. Дин, все ещё шокированный, отмирает и подлетает к брату, тянется к нему, и Сэм начинает драться, старается не пустить, не дать увидеть свое отчаяние. — Хватит. Уйди, Дин. Но Дин не уходит, он обхватывает его руками, прижимает к себе, терпит слабые удары и попытки вырваться. — Сэмми, тихо. Это все полная хуйня, это не так, Сэм, ты не можешь в это верить. — Пусти меня, хватит, хватит, прекрати это... Руки, которыми он только что отбивался, судорожно хватаются за рубашку брата, сжимают так сильно, что ткань чуть ли не трещит по швам. — Прости, Сэм, слышишь, прости. Я был мудаком, я знаю, прости меня. Не говори так больше, ты важен, не смей уходить, я люблю тебя, Сэмми, пожалуйста, останься. Дин, кажется, тоже на грани истерики. Сэма всего трясёт, пока он цепляется за брата и захлебывается в слезах, мотая головой из стороны в сторону, потому что не может говорить. Они так и сидят, вымотанные, один в руках другого, пока слезы не кончаются, а дышать не получается ровнее. Сэм, все ещё держащийся за плечи брата мёртвой хваткой, чуть отстраняется. — Дин, я... — Не смей, — обрывает сразу же, и ладонью стирает солёные дорожки с лица младшего. — Не извиняйся. Ты уже это делал, я знаю, мне так жаль, что я понял только сейчас. Мне так жаль, Сэмми, — руки сменяют сухие, горячие губы, прижимающиеся ко лбу, беспорядочно целующие щеки, нос, веки, смешную родинку рядом с переносицей. Сэм прикрывает глаза, принимает ласку и тянется навстречу, когда чувствует своими губами губы брата. Поцелуй нежный, мокрый и солёный, просто лёгкие касания и тёплое дыхание, разделённое на двоих. Когда они отстраняются, Сэм снова дрожит, но уже от облегчения. — Я так люблю тебя. Дин поднимается мелкими поцелуями от уголка губ к виску, крепко прижимает Сэма к себе, чувствуя, как спину обхватывают руки брата. — Люблю тебя тоже, Сэмми.