Улыбайся

***

Улыбка — это удобно. Удобно скалиться когда плохо, когда не смешно от шутки, когда утешают, когда кричат обвинения в лицо. Улыбающегося человека не тронут, потому что он в порядке. Помощь нужна тем, кто кричит об этом, кто драматично сводит брови домиком и сдерживает слёзы. Улыбаться и издавать смех удобно, а способность улыбаться глазами, дар, для тех, кто привык лицемерить. Ринчин знал об этом как никто другой, поэтому привычно растягивал губы в лёгкую дугу. Сестра не замечала тьмы, проскочившей в тёмных глазах, только брат насторожился. Так было всегда, привычным укладом, он уже не стремился погладить Сэсэг по голове, не думал пожать руку Дугару. Он не даёт касаться к себе, ощущая отдалённое отвращение и сотни маленьких иголок. Но, он научился подавлять это, рвано обнимая Якутск, не переставая размышлять о мурашках на своих руках. Ему до чёртиков противны касания, он отклоняется и уходит от них, но продолжает улыбаться. Сложенные в молитвенном жесте ладони и праведный блеск глаз обманывали даже Москву. Им не известна причина того, почему бурятские племена не ушли к Есугею под бок. Почему решили, что лучше поклониться царю мангад. Им не понять, каково сходить с ума из-за жителей в самое мирное время, каково это за смехом скрывать нечистые помыслы. Мангады не такие, им нужно сразу всё выложить или изранить себя, чтобы не утонуть в самобичевании. Русским нужно взрываться Но Улан-Удэ не такой, он может безропотно склониться, только чтобы всадить в чужую обувь свой кинжал. Он может быть гостеприимным, готовя своими руками чай, чтобы потом наблюдать с упоением как яд действует на жертву. Он может молиться и Иисусу и Будде за упокой невинных душ, чтобы в последствии сойти с ума и в подворотне исполосовать женщину. Ринчин гнил и чувствовал это чётче, чем с самое голодное время, когда люди из его племени молили защитить хотя бы их детей. Даже закидывая очередное «колесо» в рот, и запивая его алкоголем он не чувствовал ничего. Но он улыбался, невинно, как привык его брат, чтобы не волновать, чтобы не суетились вокруг. Ему казалось, что он обманул всех, даже сестру, которая уже замечала мелкие изменения. Она тоже страдала, день ото дня, живя в страхе, пока её убивали изнутри, не давая свободы. Больше жизни Ринчин всегда защищал честь семьи, сам и не заметив, что защищать нечего. Сэсэг не видела опасности, но Иркутск чувствовал её на самом низменном уровне, не в силах успокоиться. Его пугало то, как порой Улан-Удэ смотрел на своих жителей, будто те были мусором. Дугар видел подвох, хотел задать вопрос, но стоило Ринчину посмотреть ему в глаза, не оставалось ничего. Только бескрайние берега Байкала и нежность сродни отцовской. Да, в отличии от взрывной Читы, Уланов не создаёт проблем. Просто нужно поменьше верить слухам. Улыбка это приятно, благодаря ей тебя выслушают. Но, Улан-Удэ уже не надо слушать. Его слушатели — тупики тёмных переулков и испуганные мужчины и женщины которые уходят на растерзание стаям одичалых собак. Ему всё чаще доставляет удовольствие половой акт, будто сакральный смысл соития перестал существовать. Улыбаться хорошо, сложно представить, что юноша с которым познакомились в парке может накачать наркотиками и придушить в подворотне. Ринчин и правда не понимает, откуда в нём столько жестокости, столько ненависти в пустоту. Он скребёт колени ногтями что бы унять бушующую ярость внутри. Он спит у ног Даши́-Доржо́ и молится, надеясь успокоится. Вспоминает долгие беседы и покровительственное чувство Будды. Только вот, оказавшись в четырёх стенах холодного дома он снова ищет тепла. Быть может его подарит эта женщина лет сорока с величественным славянским станом? А это дитя восемнадцати лет с густыми восточными косами? Как быть с женщиной, подобной иве с её раскосыми степными глазами? Сначала сопротивление, отрицание, затем страх, почти животный, что-то клинит внутри и он крадётся к теплу как манул к жертве. Вьётся вокруг, как листья речной ивы и завлекает в тёмные глубины улыбкой слаще мёда. А там, как карта ляжет, может он с трепетом поблагодарит женщину в страстной ночи. Может, жестоко надругается над несчастной девочкой оттягивая косы. Как быть, если раскосые глаза, так напоминающие его, раздражают, стоит ли скормить её сточным крысам? Главное что никто никогда не узнает, что за улыбкой Ринчина прячется столетний холод обагренный застывшей кровью. Тяжело вспомнить, как он пришёл к безумию. Тяжело, но не невозможно. Он просто перестал ощущать любовь, с той самой поры, как самые дорогие ему люди начали отворачиваться. Оставаться позади стало привычным, Ринчин только улыбался, смотря на то, как разрастается толпа вокруг брата и сестры. А Улан-Удэ позади, тянет руки, не смеет требовать большего, чем дают, не так приучен. Но, как же ревностно и жадно он уничтожал заботливых братьев и сестёр. Будто мстил за себя. Ослеплённый жалостью к себе он так и не понял, что забыл бороться. Город чувствовал безумие, оно проникало в глубины старых усадьб из кирпича и дерева. Статистика кричит, загибается, не хуже чем в девяностых, а люди не видят. Обзор смертных кончается там же, где и кончики их носа. Дальше себя они предпочитают не смотреть. С городами тоже, они живут долго, но бывает так, что навсегда остаются детьми. Им хватает лживо растянутых в дугу губ, чтобы они перестали задавать вопросы. Они не видят угрозы за праведными словами Ринчина, слепцам хватает гроших слов. Уланов не причинит беспокойств. Его не стоит бояться, ведь брат научил его главному правилу этой жизни: — Нэрээ хухаланхаар, яhаа хухала, — Прошептал Улан-Удэ и чиркнул зажигалкой. Наблюдая за тем, как горит тело в стоге сена он не переставал нежно улыбаться, будто наблюдал за игрой детей.