покачивающаяся люстра

      кира была словно майские праздники, когда ты еще школьник, такие теплые и короткие дни, когда тебя ничего не волнует, а на улице пахнет счастьем. она была вихрем в нашей квартире, когда я не брала трубку, ураган в ванной, когда видела сообщения от неизвестных номеров, бурей на улице, когда я случайно назвала ее настей. кира была. ее костяшки на руках всегда были разбиты, а от нее пахло морозом, этот мороз остудил все то, что связывало нас. просто однажды она не вернулась домой, просто не взяла телефон, просто не вышла на работу в бар, просто пропала из моей жизни, оставив на память общую собаку и весь свой гардероб. в тот день была первая гроза. дождь лил, будто на небесах плакал самый несчастный ангел, а я плакала вместе с ним. в нашей однушке на окраине города стало так пусто, хотя пропала только она, но в тот день стало понятно, что именно она заполняла всё пространство собой. никто из нас не пытался выйти на контакт друг с другом, будто мы обе сдались и приготовились есть пресную пищу, поданную судьбой. только редкие фотокарточки на новом аккаунте в ее инсте и наша покачивающаяся люстра, не выдержавшая моего бренного тела в петле. это невероятные откаты назад. это ощущение семнадцати, когда ты захлебываясь собственными слюнями, давишься, сквозь слезы добиться желаемого, но мое желаемое унес теплый ветер апреля. унес куда-то далеко, принеся вместо киры, набухшие почки ненависти и злобы к себе и миру. все в норме, просто медведева забрала с собой все мои эмоции и смысл моего существования.       ближе к июлю стало немного легче, работа на летнике — это выбивание всех мыслей из головы, потому что единственное о чем ты думаешь, какую карбонару по счету выносишь. а эти, заплывшие жиром, счастливые и тупые людишки, сжирают всё за два укуса, оставив на тарелке лишь сливочный соус, размазанный и мерзкий. — ты блять смотришь вообще, что и кому выносишь, — менеджер орал будто из его ушей, как в мультиках, пойдет пар. — ты только что вынесла клиентке меренговый рулет, а не бисквитный. — вадь, мне так похуй, так кристаллически похуй, пусть жалуется директору, меня не уволят в любом случае, потому что в этот клоповник никто работать не пойдет, все в общепите выкупают какой тут коллектив.       вадим кидает тетрадь жалоб на стол, быстрым шагом подходит в плотную и прижимает к холодной, потресканной плитке на кухне, хотелось, чтобы он вбил меня в нее, впечатал, замуровал и оставил на вечно. — послушай сюда, она не вернется. ты даже ее спугнула своим характером, а вот клиентов, будь добра, не распугивай. и я умоляю тебя, искренне, — он отпускает мои плечи, выдыхаю. — начни уже жить, а не существовать, мне тебя жалко, ты на ебаную падаль похожа.       лето и вадя соскабливали меня с пола кафе, что за третьим поворотом от набережной, в которое меня привела когда-то кира. вадя же вместе с летом заставили меня по-немногу приходить в себя, а еще не путать меренговый рулет с бисквитным. жара вместе с потом, выбивала из моего тела все воспоминания и так ненавистные ей надежды. кира никогда не давала пустых надежд, меня тоже учила не надеяться.       одним августовским вечером, когда на столе стоял зеленый чай с мятой и чабрецом, а в руке тлела дешевая сигарета. я перестала надеяться, что она вернется, с последней затяжкой, что встречала осень.       осенний дождь отличается от летнего, почти нет гроз и воспоминания о кире остались только в фоторамках, которые пылились на старом комоде, руки дрожали, когда хотелось убрать их. осенний дождь холоднее, а согреть может только глинтвейн, состоящий из самого дешевого сока, купленного в «нашем гастрономе», и вина по акции. боль в висках от такого поила тоже согревает, обволакивая полностью, забирая все мысли. — я просил тебя не ужираться вчера, ты обещала, так? — он получает кивок в ответ и отрицание в глазах. — ну и почему тогда ты стоишь тут, а шлейф от какой-то бодяги по всему залу херачит? — вадь, я правда хуй его пойми, как так получилось, просто, — слова невероятным потоком выливаются, как глинтвейн вчера в стакан за стаканом, а потом накрывает и слезы. — она просто вчера, блять. — что она? — мужчина опирается о барную стойку, тяжело вздыхает, слышно, как в его легких поскрипывает что-то похожее на дачную калитку. — фотку мне вчера лайкнула, меня расплющило, я просто не могу, — это истерика, которая долго сидела где-то внутри, пока ее подавляли, почесывала свои лапки, а теперь даже не скребется, а дерет все внутри. — пойдем курить, — вадим хватает за руку, вытягивает на задний двор, дает свою кепку, чтобы волосы не стали мокрыми, гладит по спине, обнимает, говорит кинуть ее в черный список, скачать тиндер, не подпускать к себе.       осенний дождь не похож на весенний, там почти нет грозы, а еще нет уходящей медведевой, которая возвращается ровно тогда, когда все приходит в норму, а фоторамки, стоящие на комоде, были спасены от толстого слоя пыли.       — если я заеду, ты не будешь против? просто знаешь, соскучилась сильно, а там еще мороз такой. видела как снежинки валятся, будто танцуют? — звонок из машины, гул машин накрывает вакуумом. и кто я такая чтобы запретить? — заезжай, — коротко, ясно, по делу. — ты какая-то очень неприветливая, — кира заливается искренним смехом, словно колокольчик, который звенит на двери в какой-нибудь лавке чудес. — адрес знаешь, дверь открыта. гудки.       звонок в дверь. лежа на полу, срастаясь с паркетом, скрипящим и старым, подрываюсь. под ногами пропадают дощечки и утекают стены, когда взгляд встречается с черными бусинами. она здесь, стоит, смотрит в душу, опустевшую и тусклую. — я же сказала, что дверь открыта, — ухватившись за руку, тяну на себя. — но сама же подорвалась, как сумасшедшая, когда я позвонила в звонок, — кира снимает свое пальто, аккуратно свешивая его на вешалку, что цвета красного дерева и паркета в баре, где она работала. веду ее за собой на кухню, будто ускользнет, мимо гостинной, где до сих пор все ее вещи и наш матрац на полу, предательски большой для одного. — кофе будешь? — усаживаю на табурет. — а у тебя есть? — она зачесывает свои волосы назад, снова зрительный контакт. — а чего бы я тебе его предлагала, если бы не было. — вопрос в никуда, отвечать на него никто не будет, это притирка, вход в зону комфорта, обычный разговор. — ты не пьешь кофе, глупышка, — снова смеется. — чего вещи мои не выкинула? — я знала, что ты вернешься, — лгу, нагло лгу, просто не рука не поднималась, просто отпустить не вышло. — а люстре чего так плохо, повеситься что ли пыталась? — кира подходит ближе, зажимает меня между столешницей. — ну типа, — разворачиваюсь к ней лицом. — она от потолка оторвалась немного, нихуя не получилось. — ты ебанутая. просто пиздец какой-то, — она утыкается в мой нос своим. — я возвращаюсь, ок? — в ответ кивок. — кир, от тебя морозом пахнет.       медведева прописана по матрице судьбы, где-то в кармическом долгу. но поцелуи ее на вкус, как жвачка еклипс по скидки с вишней, панацея от всех бед. руки, блуждающие по моему телу, сжимающие каждую клетку, каждый атом — так правильно. мои волосы, намотанные на кулак, ее расцарапанная спина, наши опухшие губы, открытое окно на лоджию, нагие тела в белых простынях.       и это мои грезы, которые принес декабрь, вместе с танцующими снежинками и морозно пахнущей кирой.