пирамида

Все просто. Так отличают темные души. В кружку вновь льется пиво, слишком крепкое для шестнадцатилетки, слишком слабое для него. Но таков сегодняшний вечер. Шумная компания за соседним столом нестройным хором поют Джингл-Беллс. Все просто. Папа недолюбил его в детстве, а он принес свою ублюдскую обиду в этот мир. Это как в книгах, которые писаки выкладывают во всемирную паутину. Месть — мотивация гораздо высшая, чем любовь. Это по Маслоу, если что. Ты не можешь перейти на уровень более высокий, если не удовлетворены низменные потребности. Месть находится где-то между социальными потребностями и богатством (ладно, уберем второе, на деньги ему откровенно поднасрать и все же). Любовь — вершина айсберга, вишенка на торте саморазвития и познания. До нее надо как-то доползти, а Даби нахер все это не сдалось. Он калека, что карабкается на высокую гору и до пика (спасибо, что не Секото), ему еще ползти и ползти Пирамида, мать ее. Учись, мелочь, пока я жив. — Ты какой-то слишком умный, — Шото сонно и пьяно моргает. Его забавно развезло с двух кружек разливного пряничного пива. — Это база обществознания средней школы, — в высоком стакане пенится вишневое пиво, оно чуть крепче приторного пряничного ужаса, что лакает удачный ребенок. — И саморазвитие рулит. Над головой мигает теплым праздничным светом Рождественская гирлянда, а еще какой-то умник повесил здесь омелу. Словно в насмешку. Порядком захмелевший мозг думает… Ладно, воображает, как схватит малолетку за шкирку, подтянет к себе, поцелует. У Шоточки же на роже написано, с его минусовой социальной оптикой, он чистенький, девственный нецелованный. Хотя ладно, целованный и еще как, вон, шею до сих пор под высоким воротом свитера прячет. А вот трахнуть его было бы прикольно. Желательно на камеру. А потом отослать папочке, вместе с записью признания. Воображение подкидывает воспоминание о тяжести чужого тела на собственных коленях, о том, как правильно и приятно член упирался в подкаченные ягодицы и как он еще пару дней назад, в приглушенных тонах лав-отеля зацеловывал тихо стонущего братца. Прикусывал нежную кожу на шее, оставлял россыпь засосов, что причудливой лозой украсили бледную тонкую кожу… Камера бы в тот день не помешала бы. И запись была бы красивой, все лучшее, для бати. Мол, погляди, твой шедевр по мальчикам и трахается с (не-мертвым) братом, как тебе такое, пап? — Я думаю, что ты… — пьяный смешок и расфокусированный взгляд в придачу, пацану больше не наливать. — Классный. Это странно, что я говорю такое злодею? Его голос — легкий морозный ветерок, что забирается под куртку и вызывает мурашки по коже. Не самая здоровая часть мозга отмечает его слова, как похвалу. Классный. Как собаку между ушей потрепали… Толика признания, неосознанной похвалы, восхищения. Классный. Как мало ему оказывается нужно, чтоб почувствовать себя лучше. Почувствовать себя… — Ты мне это скажи, шедевр. За соседним столом, кто-то разбивает кружку об пол. Мелкие осколки неплохо вписываются в интерьер грязного и немытого веками помещения, атмосферу заполняет приятный запах солода. Шото морщится от набившего оскомину прозвища и ловко тянет к себе близко-близко. От него пахнет домом, уютом, Рождеством, теплом… Любовью, которой его закармливал отец. В своей извращенной манере, но в их семье из ментально-морально (относительно) здоровых только Юми да Нацуо и на это стоит сделать скидку. Пьяное дыхание обжигает верхнюю губу. — Я не шедевр, — холодные пальцы, горячее сердце. В шестнадцать — ты катастрофа. Все они катастрофы и гормональные бомбы в этом нежном возрасте… — А ты — глубже, чем кажешься. Его поцелуй неумелый, слюнявый, тянет на тройку с плюсом и та за старания. Но начинается это не так… * Все просто. Вот как это начинается. В Пирамиде Маслоу месть стоит на более низком уровне, чем все остальное. Потребность быть любимым, ниже пика — любить самому. Даби отчаянно нуждающийся в крохах любви, что последние годы слизывает буквально с острия, ловит этот заинтересованный взгляд немого восхищения в подпольном баре. Он чует его, жадно выискивает обладателя среди посетителей, как гончая ищет лису. И находит. Темный парик, косая челка на левый бок, чтобы личико особо не светить, кепка, капюшон, стеклянная бутылочка с колой. Папа не одобрил бы. Он вообще, против сладостей и фаст-фуда и за колу точно надерет уши. И тогда думает: прикончу его и отошлю братца по частям папке. Думает: будет просто. Думает: дел-то, на вечер. Вечер превращается в два, затем в три, четыре и неделю. Незаметно так. План меняется. Перекручивается на подобие кубика рубика, так что изначально красное с красным, никак не устаканивается, да и хрен бы с ним. У Даби шикарный план и влюбленный подросток под боком. Он думает, разрушу папину детку, разобью сердце признанием в самый неподходящий момент. Сообщу всему миру и пусть живет с этим как хочет. Если захочет. В шестнадцать — любовь слишком светлое и прекрасное чувство. В шестнадцать легче доползти до пика самосовершенствования, но также легко с него упасть. Даби хочет, чтобы чужое сердце разбилось, падая с этой сраной масловской пирамиды. * Шото перекормлен отцовской любовью до тошноты. У папочки любовь специфичная, больная и ублюдочная. Как и чувство мести у Даби, но тут другое. Или нет. Нужно разобраться в самом себе, а самокопания и дрочка старых травм порядком поднадоели к двадцати четырем. Осталась только жгучая обида и желание сделать так же больно. Что будет после? Какая разница? Это будет потом, а Даби привык решать проблемы по мере их поступления. Братец сворачивается клубком на его груди, сонно выдыхает требовательное, детское: — Читай. Куда-то в грудь, в районе ключицы и там паскудно что-то загорается, тлеет, Даби списывает все на недосып и силу привычки. Он фыркает от смеха, берется за «Извлечение троих» и открывает с той страницы, что читал вчера. Шоточка блаженно прикрывает глаза. К нему ж прикоснешься — на руках сусальное золото тонкими пластинками останется. Драгоценный ребенок… Даби зарывается в густые волосы мелкого, пропускает разноцветные пряди сквозь пальцы. От него пахнет дорогим далеко не мальчишеским одеколоном и стандартным шампунем. Что-то из серии — три в одном. Странное и глупое сочетание. Несуразное. Как и сам Шоточка. Нелепые волосы, разноцветные глаза и шрам, что не портит его ни капли. Лёд и огонь. Идеальное творение. Золотой телец отца. Недоласканный, жаждущий человеческого тепла (смотри не обожгись). У них одна, проблема в этом плане, на двоих. Мелкий язык об нож готов изрезать лишь бы слизать хоть каплю нормальной человеческой любви. Потребность быть любимым все еще является одной из несущих конструкций в пирамиде Маслоу. Даби переворачивает страницу «Извлечения троих» и продолжает зачитывать вслух. Братец стучит пальцами по скобам в области грудины. — Мне в детстве кошмары снились с этими омароподобными тварями, — его голос, дуновения теплого ветра, запах домашней выпечки. Сладкий ребенок. Даби так бы и съел… (Хотя, смотря на шею и грудь Шоточки, это не далеко от истины). Длинные пальцы оттягивают ворот тёмной толстовки, обводят лозы отметин на бледной коже. Багровая вязь засосов, укусы на ключицах и парочка на животе. — Правда? — выходит наигранно, но мелкий не замечает, льнет к скупой ласке и сам лезет руками под майку, словно в отместку, сжимает ладонями свежие отпечатки ожогов на талии. Испортил таки ребенка. — Мой брат читал мне её на ночь. Придумал даже жуткую песенку. Я после неё еще месяц нормально спать не мог, все ждал, что тварь в темноте отрежет мне пальцы, как Роланду, — он, как кошка. Трется головою о грудь, а потом и вовсе утыкается лбом в ямку между ключиц. — Дум-а-чум? Дод-а-чо, омар отрежет… -… Шото плечо, — со смешком на автомате заканчивает Даби. Неосознанно. Конечно, как и все по Фрейду. Он так отчаянно желает себя выдать, что оговорка проскальзывает сама собою и от этого только хуже. Ну и кто его за язык тянул? В первом варианте несбывшегося будущего слезы и истерика, обида, горечь, сожженная квартира. Во-втором, глубокие шрамы и безумие. Хочется толкнуть Шоточку ближе к своему состоянию. В третьих… Теплится надежда, что он слишком устал и разморен после тяжелой недели, пропустит мимо ушей или… Шото прикусывает губами-зубами кожу на стыке здоровой и обожженной, чуть оттягивает ее и оставляет на здоровой части свою отметину. Багровый засос расцветает моментально в районе худой грудины. Словно извиняясь, удачный ребенок, тут же зализывает место укуса, слюняво целует и поднимает сонные разноцветные зенки, в которых нет ни раскаяния, ни отчаяния, ни горя, ни безумия. Только эта тупая всепоглощающая влюбленность, от которой горит и теплится, что-то внутри. — Ты продолжишь читать? Или если хочешь… побудешь маленькой ложечкой и я почитаю тебе вслух? — невинный вопрос влюбленного и немой вопрос на дне зрачка. Даби весь рассыпается под этим взглядом. Бестолково так, как пепел или прах или что еще, любые ассоциации позорно теряются. — Хорошо, — его личная пирамида Маслоу идет кувырком, в ней перестройка в лучших традициях постмодерна. С ног на голову и кажется, что-то куда-то движется с верхних на нижние позиции. На старом пропахшем гарью, с желтыми отпечатками пота и времени, матрасе, они ютятся вдвоем. Даби переваривает осознание невысказанной правды и проживает лучший из вариантов сбывшегося будущего… Объятья Шото на удивление теплые. — Дум-а-чум? Дод-а-чо?