dark

      в глаза бросается яркая вспышка от скользящего по стоящему на столе зеркалу приглушённого света, и йеджи, как завороженная, цепляется взглядом за него – так отчаянно, как изнывающий от жажды припадает пересушенными губами к солоноватой влаге. комнату повторно ослепляет короткая молния-язычок выстрелившего из зажигалки огонька. рыжеволосая с наслаждением раскуривает самокрутку и прислоняет голову к стене, выдыхая горчащую сизость.       блондинка на пороге тщетно прикрывает своим силуэтом струящийся из коридора слишком яркий для погрузившейся в тьму йеджи хван свет. непривычно для них обеих мнётся, а потом ступает по ворсистому ковру, закрывая за собой дверь, отрезая их этим от всего святого, что могло и не могло случиться. они погружены в темноту: липкую, прилипающую к их пальцам, губам и всем точкам, за которые бы исповедаться охота.       они не исповедуются.       и даже никогда не будут – соблазн тонуть в мазуте как греховный плод, когда-то лишивший людей рая.       рюджин еле слышно кашляет и садится рядом, скрестив ноги по-турецки, старательно игнорирует прямой, тяжёлый взгляд рыжеволосой, смотря той в вырез растянутой футболки. хван, хмыкнув, лишь по-совиному моргает и затягивается снова, молча предлагает свой косяк.       – спасибо, – хрипит рюджин, принимая своими губами триста пятидесятый непрямой поцелуй, затягивается до головокружения и красных дьявольских огней перед глазами.       оказавшихся лишь игрой висящей под потолком гирлянды, но хван давно уверовала в намёки свыше, говорящие о том, что всё, что между ними происходит – от лукавого. не стоит, это не стоит очередного грехопадения; необходимо быстрее прекратить и впустить в себя, в свою жизнь свет обратно.       тяжёлые взгляды встречаются. липкие мазут и керосин. в этой вселенной они не горят, но в их личной, подверженной инверсиям – вполне. рюджин наконец седлает чужие бёдра и вжимает рыжеволосую в стену, давит собой, затягивается снова триста пятьдесят первым непрямым – и сто восемьдесят третьим прямым. йеджи сминает чужие губы и ладони на обтянутые джинсами ягодицы кладёт естественно.       их связывает… что? обжигающая, зажигающая внутренности не светом, а геенной страсть? поцелуи – яд. запретный плод, оказавшийся горечью от самокруток, но не сладостью, разливающейся лавой по внутренностям. как сейчас. как тогда. и как всегда.       их связывают сожаления и невозможность продолжать эти странные отношения, разбивающиеся, будто титаник об айсберг, каждый раз, как рюджин появляется на пороге с бутылкой бурбона в руках, смотрящая своим завораживающим мазутом в глубины чужой перепачканной тьмой души.       без слов рюджин стекает обратно на ворс и поднимается на ноги, стягивая с себя футболку. рыжеволосая впитывает в себя эту очередную вспышку, отчаянно цепляется за чужие взметающиеся светлые пряди, прикрывающие теперь ареолы сосков.       рюджин смотрит липко-чёрно, тянет за собой похлеще змея-искусителя, с каждым шагом приближаясь к идолу нудистов. йеджи тянется, раздеваясь следом, не говорит ни слова. им не нужны слова, не нужны чувства друг друга.       нужна лишь обволакивающая, уже ставшая родной темнота мазута, обнимающая и греющая – до ожогов на кончиках пальцев, касающихся разгорячённых влажных складок. топящая в себе, как только рюджин в чужих руках загорается и сгорает, дрожит от уверенных толчков и размашистых поцелуев-укусов, невпопад раскиданных по груди, шее, плечу, губам. совсем с головой затягивающая в очередную сотню раз, как только блондинка, крошась и разбиваясь, со стоном достигает вершин ада и глубин рая с чужим именем на покусанных губах.