домик в нашем лесу

      это очередной рейв, где каждый упитый горем, вгрызается друг другу в пасти, оставляя на сердце и руках шрамы. повсюду пахнет тархуном - это запах косяков и обдолбанности. где-то за пределами нашей галактики тархун - трава счастья, убиватель раковых опухолей, но не здесь. на этом рейве, миллионами атомов становятся те, кто стаптывает свои конверсы на танцполе под техно трек.       - ты чего такая укуренная? - виолетта протягивает мне руку, чтобы я поднялась с заблеванного пола. в женском туалете пахнет рвотой и слезами, которые льются без конца. - да хуй его знает, - почесываю затылок, - жрать хочется, нет никакой хавки? малышенко приобнимает за талию, носом утыкаясь куда-то в отросшие корни волос, на ухо шепчет, так тихо, что нас могут услышать только феи, прячущиеся в мыльницах. - пойдем, я куплю тебе твистер, - поцелуй за ухом.       виола буквально прописалась в моей квартире, сначала привезла какую-то тайскую зубную пасту, в круглой шайбе розового цвета. а потом аляску в синей большой переноске. я не была против, кивала, улыбалась, насыпала на стол, делила, занюхивала. а она гладила по голове, вытирала остатки со стола, укрывала пледом, укладывала спать.       рядом с ней мне снился лес, с высокими деревьями, подсвечивающимися ясно-желтым цветом, вокруг летала пыльца - мефедроновые осадки. в том лесу у нас был свой маленький деревянный дом, в нем пахло свежей елью, половицы поскрипывали по-теплому, а на стенах были картины с животными. кошка с тремя глазами, кролик с двумя носиками, собачка со сплитом языка. не уродливые, а особенные животные, уродливые животные - это мы.       - зай, пожалуйста, давай на чуток завяжешь, не смешно нихуя, ты буквально скопытишься вот-вот, - ви стоит около кухонной тумбы и режет сэндвич на две половины. я слышу запах кофе, слабосоленого лосося и тревоги. - не переживай, все в порядке, я контролирую то, что юзаю, - облокачиваюсь на стену, руки обхватывают ногу, как лиана. - ты уже галюны ловишь, - она ставит напротив меня блюдечко, расписанное под гжель, из сэндвича течет яичный желток, расплываясь на голубо-белом фоне. - не правда, - отворачиваю голову. у виолы четыре пары глаз и два рта. у меня большие проблемы.       в лесу из моих снов очень спокойно, его можно сравнить с объятьями матери, что отправляет тебя на первые занятия в школу, всучивая огородные хризантемы в пленке. там всегда тепло и льются водопады лина, затапливая лужайку с травой светляшкой, что освещает путь к нашему домику. виола обнимает меня, заставляя потерять свое тело, расплываясь в ее руках. ее поцелуи крадут мои тревоги, запирая их в бабушкин комод, закрыв на ключ.       - я выкинула твои колеса, - мы лежим на желтом диване, купленном с рук, задрав ноги к потолку, в ожидании их падения. - у меня даже нет сил ругаться и спорить, если честно, - я закрываю глаза, падают не ноги, а душа. - давай запишемся к наркологу? - виолетта все ближе притягивает мое лицо, мертвой хваткой, занюхивает волосы, в надежде на амфетаминовый шлейф, потому что саму ломит. - иди на хуй. я не наркоманка, - целую ее прямо в губы, оставаясь сладкой ватой и ощущением теплого лета.       в лесу становится тревожно, тучи сгущаются, разрывая молниями, некогда голубое и спокойное небо. нет запаха ели, только запах гнили. плоть, что так долго существовала в наркотическом барьере сгибается, смотря на трещины своего укрытия. через сердце и на ружу, черное, грязное, мерзко существо прогрызает себе выход, жаждя моих криков и боли, но получает лишь дождь в лесу, со вкусом соли, потому что это слезы.       - у меня кости нахуй выкручивает, я сейчас разъебусь, - хнычу, утыкаюсь в ее плечо, пропитывая серое худи соплями. - все хорошо, солнышко, это просто ломка, - укус под ребра, ломка - это разбитые кости в порошок. - я мерзкая. убей меня, я не могу больше, - царапаю свое лицо, огромное желание полностью снять с себя кожу, промыть все с перекисью, а потом наклеить пластырь. - тсс, успокойся. ты никакая не мерзкая, посмотри на меня, - она хватает мои руки, цепко, словно наручники из советской ментовки, что по вкусу - кровь и метал, - ты самая чудесная девочка на свете, мы все переживем, правда. виолетта целует так, что дыхание пропадает на несколько часов, причмокивая, прикусывая, трогая. ее любовь - это несколькодневное тепло, без обогревателя и бурлящего в животе кипятка. укусы на внутренней стороне бедра, засосы на шее, громкие стоны, мокрые простынки, что куплены были когда-то в икее.       в лесу стало совсем темно, там нет травы светляшки, которая служила бесплатными фонарями, а от водопада из лина воняло мертвечиной. в нашем домике, стоявшим где-то на перекрестке кокаиновых дорог упали картины, нарисованные звери выбежали искать новый дом, а половица скрипела уже не по-теплому, а мерзотно, нагоняя панику и тоску.       - ты где вообще витаешь? - щелкает меня по носу, слышу хихиканье. - в домике, там, где наш лес, - улыбаюсь ей в ответ, потому что внутри что-то теплеет, но дрожит, подходит рвота. - ты накидалась что-ли, эй, малышка, сюда, - виола бьет меня по щекам наотмашь, не жалея сил, чтобы я вернулась из леса.       но лес утягивает силком, хватая щупальцами высоких деревьев, что подсвечиваются ясно-желтым цветом, вокруг летала пыльца - мефедроновые осадки. снова начинает пахнуть свежей елью, слышен звук тепло скрипучей половицы.       - открой свои глаза, - крик с неба, она бьет сильнее и силком открывает мой рот, просовывая внутрь пальцы.       в домике, где наш волшебный лес всегда уютно, там бегает аляска, стащившая со стола бутерброд с ветчиной, а на диване лежит виолетта, хрустит костяками пальцев, жаждя вытащить из них сухожилия. я, навечно оставшаяся в этом лесу даже рада, что пол в ванной был настолько холодным, ведь все познается в сравнении, и домик теперь еще теплее. только навсегда застрявший в небе крик виолы будет портить жизнь в этом лесу.       

      потому что он служит напоминанием ее одиночества. как и ее руки в моей рвоте. как и тело на холодном кафельном полу в ванной, что не смогло справиться с выкручивающимися костями, разбивающимися, превращающимися в волшебный порошок.