Без слов

Он находит его на Богом (ха-ха) забытой остановке. Окровавленного. Он почти не дышит, не реагирует. Даниэлю пришлось разогнать странных мужчин, которые столпились вокруг Азазелло, пытались что-то снять на странные коробочки и глупо смеялись. Он опускается на колени молча. Кричать и паниковать нет смысла, главное — доставить демона в безопасность, а иначе всё было зря. Ангел помнит его вполне себе бодрым, правда нервным — хотя кто бы тут не нервничал, — там в туалете; они все также обсуждали почти наступивший Конец света, а сейчас, кажется, и слова своего язвительного не скажет. Больно. Это чувство Даня теперь распознать может. В груди скручивается узел отчаяния, несправедливости и боли; такое не почувствовать невозможно: от Азазелло буквально волнами исходит такая энергетика. И больше ничего. Пустота. Даниэль расправляет крылья: уже всё равно; на улице темно, только свет от фонарей да от щита на остановке. Аккуратно берет тело на руки, стараясь не задеть раны — хотя он и не знает, какое количество таковых имеется, — и взмывает в небо, стремясь быстрее добраться до того убогого, но уже приевшегося номера в отеле. Там их точно никто искать не будет.

***

Азик несколько раз приходил в себя. Неспешно открывал глаза, щурился от света, не мог сфокусировать взгляд, а Даня укладывал теплую ладонь поверх лба и демон — демон ли, — снова окунался в незабытие. Даня уже смог догадаться. Может быть, не до конца, но основную мысль понимал. Азазелло лишили рогов, а значит и демонической силы. На вопрос «Кто?» в голове сразу же всплывал ответ: Сатана и никто больше. И причину он понял наверняка: Азик прокололся. Скорее всего, об их плане узнали; по его ли вине или нет — не важно, но факт остается фактом. Шутки закончились, и тянуть более нельзя. Григорий после суда ушел в неизвестном направлении, сказал ждать его в номере, но ангелу было не по себе. В груди царапало, ныло, будто те самые кошки, которых он любил гладить, сейчас точили о его душу свои маленькие коготочки. Он решил идти на зов. Так и набрёл. Павший на кровати, в номере горит только теплый торшер, и сейчас Даниэль, наконец-то, может разглядеть его лицо. Он садится ближе, но старается не тревожить спящего, бегает взглядом по бледной коже, темным мешкам под глазами, сжатым губам, и хочет протянуть руку, чтобы коснуться-дотронуться-ощутить, но голос в голове набатом стучит: нельзя. Даня сдается и идёт в туалет. Находит какие-то полотенца, чистые на вид, берёт тазик и наливает воду. Просто так сидеть он не намерен; ангельской силы хватило, чтобы хоть немного унять боль Азика, но вид его оставался, мягко говоря, пугающим. Бесшумно возвращается в спальню, всё также садится подле кровати и мочит полотенце. Аккуратно прикладывает к страшным дырам на лбу и протирает; запекшаяся кровь оставляет пятна. Азазелло хмурится, сжимается весь, Даня убирает ткань и находит ледяную руку. Греет в своей свободной и ждет. Ждет, правда не знает, чего: может, парень откроет глаза, разожмет напряженные губы, и складка между глаз разгладится сама по себе.  Нет. Через некоторое время он возобновляет попытки протереть лицо, и ему почти это удается. Рука, которая до этого была неподвижна, сейчас сжимает его ладонь и, кажется, даже отпускать не хочет. Даниэлю неудобно, но выбраться из хватки не смеет. Сейчас, за монотонными действиями, он смог опять окунуться в свои мысли. Они с Азазелло не сильно-то и общались; Даня прекрасно знает, что подобное общение в принципе не является допустимым, но он не смог оставить его там. Еще нужно придумать, что сказать Григорию, и как объяснить то, что в их номере на одной из кроватей лежит бывший ангел смерти, а рядом уже полностью пропитанные кровью полотенца, которые когда-то были почти кипельно белыми.

***

Просыпаться больно. Но не больнее, чем падать. Голова раскалывается, в ушах противный звон, а во рту так сухо, будто он вернулся в ту ужасную пустыню, и на языке даже ощущается фантомный песок. Но, на удивление, он чувствует что-то в своей руке. Что-то теплое, большое и гладкое. Глаза удается открыть не сразу: свет, хоть и приглушенный, мешает, но сознание более-менее прояснилось. Он пал. Опять. Это уже даже не смешно, хочется просто плакать. Да, бывший демон не раз видел человеческие слезы, которые ни разу не тронули его подобие души, но сейчас Азик хочет по-человечески свернуться в комочек и бросить всё в адский котёл. Пусть оно горит синим пламенем, ему уже все равно. Он устал. Чертовски заебался. Наконец-то, ему удается сфокусировать взгляд, и он глазам своим поверить не может. Перед ним растрепанный, в запачканном свитере и с искренним беспокойством на лице стоит Мурзилка. Тот самый ангелок, который земных чувств не пробовал, а колу — так тем более. Сил говорить не находится, но ангел сам всё понимает. Без слов. Приносит стакан воды, помогает Азазелло выпить всё в несколько глотков. Тот даже ощущает нежные поглаживания по спине, пока стакан не остается пуст. Даниэль аккуратно забирает стакан, ставит на тумбочку. Незаметно двигает ногой тазик с полотенцами под кровать. Садится напротив и ждёт. Кажется, они смогли бы общаться мысленно: Азик видит нахмуренные брови, а в глазах напротив печаль, понимание и скорбь. Он не выдерживает. Закрывает глаза и кладет раскрытую руку на край кровати. Через несколько секунд чувствует тепло и несмелую хватку. Сжимает пальцы в ответ. Его поняли. Без слов.