Ты в моём сене — лучшая иголка

Варя, лениво поднявшись с кровати и временами сонно позевывая, перевернула листик календаря, обрамленный синими, местами стершимися вензелями. Календарь торжественно известил, что настала пора теплых ватников, громадных шарфов, пропахших пылью от полугодовалого лежания в недрах шкафа, ароматного горячего глинтвейна, щедро осыпанного гвоздикой, мандаринов и яблочных пирогов с хрустящей корочкой, скрытой под сахарной пудрой… Первое декабря. С кухни доносится неземной запах только что помолотых кофейных зерен, засыпанных в турку и теперь выкипающих в ароматный напиток. Так умел варить кофе только Азик. В квартире стояла кромешная тишина, что наталкивало на мысли о том, что мать с братом снова удалились по своим невъебически важным делам в выходной, который они планировали провести вместе. — Ты что, прописаться тут решил? Ты же в центре Москвы с Сатаной живешь, какого хера каждое утро ты тут ошиваешься? В нашем районе впору только бомжам в картонной коробке ночевать, — не то, чтобы она была очень против, но если бы она не начала диалог с предъявы, то изменила бы своим традициям, которые Варя очень чтила. — Не с той ноги встала? — с напускным заискиванием поинтересовался демон, разливая кофе по чашкам. — Ты ж будешь? — Мог даже не спрашивать, — сказала Варя, роняя голову на руки. Лицо Азика озарила холодная улыбка-полумесяц, и он, ливнув в чашку добротное количество сливок, подал ее Баженовой. Демон уселся на почтительном расстоянии от Вари, прихлебывая напиток и созерцая ее в молчании. Эти ставшие привычными гляделки девушку порядком раздражали, поэтому она, легким движением руки выхватив бублик из тарелки со сладостями, швырнула им в Азика, чтобы тот прекратил. Он же, в свою очередь, ловко хлебобулочное поймал, манерно оттопырив мизинчик окунул его в кофе и кинул в рот. — Азик, я всё думала, откуда мне знакомо твое имя… А щас вспомнила! Писатель есть такой — Азик Азимов. «Стальные пещеры» читал? — Айзек Азимов, безграмотная, — самодовольно поправил парень. — Литература — это вообще моя слабость. Особенна та, в которой я есть. «Мастера и Маргариту», кстати, мы вместе с Булгаковым писали. — Врешь. — Ни в коем случае, — луч света пробился сквозь тронутое морозным узором окно, деликатно прорезая тюль и струйкой красиво падая на лицо Азика. — О, Варюха, я ж еще поэзию люблю. Вот, например, Есенин: «Ветер веет с юга, и луна взошла, что же ты…»… — Всё-всё! Я уже поняла, что ты мамкин ценитель, — Варя помешала полуостывший кофе. — Так как тебя все-таки зовут? Ну, по-настоящему. Азик — это как-то не слишком устрашающе для демона. — Азазель. — Это что, как Кхалиф пел? — Это как в Библии писали. А сколько историй напридумывали о том, как меня из Рая выгнали — закачаешься. Вас, людишек, церковь наебывает полностью, а вы уши развесили. Кстати, подай еще бублик, — не обращая внимание ни на что, он по-хозяйски закинул ноги на стол. — Говорят, что я Еву соблазнил съесть это ебучее яблоко. Нет, я видел, конечно, как она его за обе щеки наворачивала, но ничего общего с данной ситуацией не имею. А презумпцию невиновности в те времена еще не придумали, — всё это он вещал с огромным воодушевлением, параллельно жуя сушку. — А я, на самом деле, просто Адама нахуй послал. Прикинь, слепили этого додика из говна и палок, а я ему кланяться должен. Не дохуя ли чести? Ну я и отказался. Так меня сослали на вольные хлеба в Ад. Но я даже рад этому. В Раю я бы до сих пор в потолок плевал, а тут гляди какой карьерный рост — апокалипсис уже делаю. Тем более где б я в Раю такую Варьку нашёл? В такие мгновения вновь хочется стать романтичной. И чтобы за этим круглым столом Азик пил с ней кофе вечно, и чтобы пахло морозом и специями, случайно рассыпанными демоном на пол. Хочется вспоминать моменты, которые еще не закончились, но тоска по которым уже поселилась в сердце. — Это че, я типа иголка в стоге сена? — Эх, Варюха-Варюха. Ты в моем сене — лучшая иголка, — традиционная ухмылочка, короткий вдох — и Баженова уже съедена, попадая в силки необузданного желания никогда его не отпускать.