Cry. Hug. Talk.

***

      Прохладный ветер обдувал лицо Уэнсдей, играя с её волосами и выбивая из аккуратной причёски некоторые пряди. Челка давно растрепалась, а костяшки пальцев покраснели. Она же не обращала на это никакого внимания — её взгляд был прикован к ночному пейзажу школы-интерната, куда её отправили родители для того, чтобы она нашла себя среди себе подобных.       Было ли это честно по отношению к ней? Нисколько.       Она не видела в этом действии ничего, что могло бы означать любовь и побуждение сделать так, чтобы было лучше ей, а не им. Они хотели избавиться от проблемы, заправив это сладким соусом, на который мог бы повестись кто угодно, но не Уэнсдей. Она слишком умна для этого дерьма.       Она слышит, как в комнате щелкает выключатель — Энид пришла в комнату, даже не собираясь выключить свет вновь.       Погружение в непроглядную темноту — это то, что любила Уэнсдей. Её называли черно-белым фильтром из социальной сети, которую она считала погружением в мир деградации и если она погрузится в темноту целиком — это станет её личным убежищем.       Одиночество — то, к чему она стремится последние годы своей жизни.       — Как ты вытащила эту скрипку-переростка через окно? — скрип двери нарушил звенящую тишину, а голос Энид заставил Уэнсдей перевести взгляд на зашедшую девушку, не моргнув глазом.       Синклер сжимала пальцами края её кофты, пряча ладони в рукавах. Она обнимала себя руками, подрагивая от холода, пока Уэнсдей сидела неподвижно, вовсе не обращая внимание на холод.       В этом не было никакого смысла.       — У меня была лишняя рука, — она переводит взгляд на руку, что аккуратно машет пальцами Энид, как порядочная часть тела.       Блондинка лишь хмурится, однако, не говорит ничего обидного вслух — за то короткое время, что она провела с Уэнсдей, ей стало понятно, что с ней лучше не препираться и не спорить, а когти в скором времени перестанут ее сдерживать. Если уже не перестали.       — А где остальные части тела? — Энид подходит ближе, настороженно наблюдая за рукой, что аккуратно спустилась на заснеженный балкон, пробираясь внутрь комнаты. Синклер делает шаг в сторону, позволяя руке пройти, пока Уэнсдей вновь переводит взгляд на соседку.       — Это самая большая загадка семейства Аддамс, — отвечает и пожав плечами, поворачивается всем телом к Энид.       Вдалеке слышен вой — оборотни приобретают свою настоящую сущность, а стоящая рядом девушка навеивает на Уэнсдей сомнения. Почему она стоит здесь, когда должна быть там?       Она смотрит на Энид, замечая, что она довольно быстро стушевалась — глаза потеряли прежний заинтересованный блеск, а губы сжались в тонкую полоску. Она расстроена тем, что происходит, а Уэнсдей хмурится, не понимая, в чем дело.       Синклер сжимает свою кофту сильнее, подходя к выступу на балконе и облокотившись на него, начинает говорить, отвечая на немой вопрос Аддамс.       — Когти — это мой максимум. На большее я не способна, — её голос пропитан грустью и болью, от чего Уэнсдей дёргается и смотрит на Энид более внимательно.       Её действительно это беспокоит. Сильно и чертовски долгое время.       — Мама говорит, что бывают поздние волки, но я была у лучшего ликанолога, — Энид окончательно отводит взгляд в сторону, пока Уэнсдей осторожно откладывает виолончель в сторону, наблюдая за соседкой, — пришлось лететь в Милуоки, представляешь? Она говорит, возможно я никогда…       Энид не заканчивает предложение — боится заканчивать. Это то, чего она боится больше всего. Быть изгоем среди тех, где должен найти себя. Она не Уэнсдей. Ей не плевать на других. Ей нужно общество, которого может не быть, если она будет не такой как все. И это проблема на уровне катастрофы.       Почувствовав сзади передвижения, она обернулась, замечая, что Уэнсдей поднялась со своего места. Аддамс начала медленно подходить к соседке и только сейчас Синклер поймала себя на мысли, что Уэнсдей заинтересована. Она действительно слушает её, а не делает вид, что слушает.       Это значило чертовски много.       — Что будет тогда? — Уэнсдей складывает руки на груди и подходит к выступу, становясь совсем рядом с Энид.       — Я стану одиноким волком, — Синклер вздыхает, а Уэнсдей практически задыхается от услышанного.       Энид расстроена потому, что может оказаться одна? Черт возьми, Уэнсдей мечтает об этом всю свою жизнь. Что тогда не так? Это то, к чему она стремится, это то, ради чего она портила жизнь всем ученикам из школ, где она училась.       Одиночество. Это то, ради чего она жила.       — Звучит прекрасно.       — Ты шутишь? Это был бы конец всему, — фыркает Синклер, разочарованно опуская голову вниз. Меня бы выгнали из семейной стаи, без надежды найти пару.       — Не вижу проблемы, — отвечает Уэнсдей, смотря на Энид с убийственным спокойствием.       В этом действительно не было никакой проблемы.       — Я могу умереть одна, — в сердцах выкрикивает Энид, поражено смотря на соседку. Неужели её бы такой расклад событий устроил? Быть одной это чертовски ужасно. Действительно ужасно.       — Мы все умираем одни, Энид, — говорит Аддамс и Энид разочарованно качает головой, делая шаг в сторону от новоиспеченной соседки.       Она действительно ждала, что та поймёт её? Правда?       — У тебя правда плохо получается, — уже тише говорит она, поворачивая голову вперед, — подбадривать людей.       Нервная улыбка скользит по губам Энид, теряясь в серых красках отчаяния. Она действительно в тупике, из которого нет выхода. У неё нет выбора, она не может повлиять на свою сущность, хотя от этого зависит вся её жизнь. Буквально вся жизнь и до самой смерти.       Всё это безумно давило на Энид, заставляя теряться в своих страхах и позволять им тянуть себя на дно. Предательские слезы скапливались в уголках глаз, от чего девушка импульсивно прижала ладони к лицу, тихо всхлипывая.       Её совсем не беспокоило то, что рядом стояла Уэнсдей. Не беспокоило, что она не собиралась показывать грусть или настоящие эмоции. Это лишь то, что она сдерживала в себе на протяжении долгих месяцев и более нескольких лет.       Это отчаяние, которое накапливалось каждый чертов день.       — Почему ты плачешь? — спрашивает Уэнсдей, словно в этом нет ничего такого, что могло бы вызвать такие эмоции. Она продолжала смотреть на Энид с непониманием, позволяя себе изучать часть её лица и вьющиеся пряди волос, безвольно свисающие вниз.       Слезы — это то, о чем Уэнсдей давно забыла. Она делала это слишком давно, чтобы помнить, что это.       В её семье никто не плакал и не жаловался на жизнь, потому что всех всё устраивало. В ситуации Энид всё было иначе. Она позволяла себе всплески эмоций, позволяла себе показывать свое небезразличие — что было полной противоположностью Уэнсдей.       Это притягивало и отталкивало одновременно. Это путало и отпугивало. И всё равно притягивало.       — Я расстроена! — Энид резко выпрямляется, от чего Уэнсдей вздрагивает, однако, взгляд не отводит.       Щеки Синклер покраснели от недавней истерики, её глаза не выражали прежнюю радость или хотя бы намек на то, что всё хорошо. Всё было чертовски дерьмово и в какой-то степени, Уэнсдей могла понять Энид. У всех в этой жизни происходит переломный момент, решающий судьбу.       — Я знаю, — говорит Уэнсдей и оттолкнувшись от выступа, делает шаг в сторону Энид.       Блондинка удивлённо смотрит на Аддамс, словно та делает что-то сверхъестественное и в прочем, так и было.       Она вздыхает и поджав губы, разводит руки в стороны, будто бы приглашая Энид в свои объятия.       Взгляд Синклер скользит по телу Уэнсдей, не понимая, что происходит. Она не любила объятия и всячески избегала их, а сейчас сама приглашает её сделать это.       Уэнсдей Аддамс — определенно самый странный человек, которого Энид Синклер когда либо встречала.       — Ты же не любишь объятия, — осторожно уточняет Энид, всё еще недоверчиво смотря на Уэнсдей, пока та согласно кивает, не опуская руки.       — Не умру. А тебе это нужно, — она делает еще один шаг и резко останавливается — руки Энид прижимают ее за плечи к собственному телу, позволяя вдохнуть приторный аромат чего-то сладкого, исходящий от ее тела и волос.       Это ожидаемо. Весь внешний вид Энид говорил о её приторности.       Уэнсдей медленно, словно на казни, поднимает руки и обхватывает ими тело Энид так, как это сделала блондинка с телом Аддамс. Холодный ветер задувает под тонкую ткань кофты, покрывая кожу мурашками, пока тело впереди продолжает греть грудь и живот.       Краем уха она слышит, как продолжает всхлипывать и вздрагивать от этих всхлипов Энид, однако, продолжает стойко стоять на месте, поджимая губы.       Её руки поглаживали спину Синклер, а голова покоилась на плече девушки. Эти объятия не были настолько плохими, какими они казались раньше. Они были другими и отстраняться не хотелось. Совсем нет.       Было в них что-то, что притягивало Уэнсдей. Пугало и отталкивало, однако, в итоге, таки притягивало.