Please break my heart

— Это абсурд, — наконец-то отвечает Кацуки, глядя в упор на своего… напарника.       Верно, напарника, потому что называть его так безопаснее всего.       Всего лишь напарник, с которым они росли бок о бок с самого раннего детства, имеют настолько запутанную и перекрученную, совершенно ебанутую историю такого масштаба, что на трезвую голову и не разберешься; напарник, за которого он несколько раз был готов отдать свою жизнь и теперь с трудом может представить эту самую жизнь без него.       Ну знаете.       Рядовой такой коллега по работе.       Который только что признался и сделал это, как абсолютный идиот, которым и являлся.       Серьезно, кто вообще так делает?       Деку просто сидел на его кухне, потому что сегодня, раз в сто лет, у них выдался совместный выходной, так что вчера, вместо того чтобы поехать после смены к себе, Изуку завалился в квартиру «напарника», словно к себе домой. Что совершенно нормально, потому что квартира Кацуки всё равно была ближе, и он предпочел бы, чтобы Деку переночевал у него, а не заснул где-нибудь в поезде по дороге, потому что к этому часу они уже оба были без задних ног.       Потом Кацуки мог вспомнить, как устало пинался и ворчал в закрытую дверь ванной, потому что маленький засранец успел занять её раньше хозяина, а когда Бакуго наконец-то смог получить возможность помыться как следует, Деку уже преспокойно дрых на его кровати.       В другой ситуации, Кацуки, вероятно, пинками погнал бы его на диван. Не из-за того, что его как-то смущала мысль о том, чтобы спать с Деку — по крайней мере в самом невинном смысле этого слова. Учитывая специфику их работы, а так же то, что интенсивные смены или совместные миссии не раз ставили их в положение, когда не важно было с кем и как заснуть, лишь бы была возможность сделать это в принципе.       Нет, причина была в том, что во сне Изуку имеет склонность хватать и прижимать к себе всё, что оказывается на расстоянии вытянутой руки, а учитывая, как задрот ворочается, этим самым всем, как правило, становится Кацуки, который уже не раз просыпался в крепких медвежьих объятиях похрапывающего и пускающего во сне слюни задрота.       Утром, когда Кацуки проснулся и с неохотой выбрался из теплой постели — потому что в отличие от Изуку умел заботиться о себе и соблюдать режим — задрот всё еще блаженно спал, и, несмотря на соблазн рявкнуть что-нибудь, заставляя его подпрыгнуть до потолка, Кацуки позволил ему отдыхать подольше.       Возможно, также приняв во внимание то, что резко проснувшийся Деку имел склонность активировать одну или две свои причуды, а у Кацуки не было ни денег, ни желания затевать очередной ремонт в своей спальне.       К тому моменту, когда сонный Изуку, в явно украденных у Кацуки штанах и его же старой мятой футболке, выполз из его спальни в поисках пищи, как какой-нибудь медведь-шатун, вылезший из берлоги посреди зимы, Кацуки уже успел вернуться с пробежки, потягать тяжести в специально обустроенной для этого комнате, принять душ и только-только приступал к готовке — да и то потому, что в ином случае Изуку скорее всего полез бы копаться в его холодильник и съел бы какую-нибудь дрянь, вместо нормальной еды.       И именно поэтому тряпка, метко брошенная прямо в наглую рожу, посмевшую спросить, «почему Каччан до сих пор не сделал ничего поесть» была совершенно оправданным ответом. Изуку, к слову, только рассмеялся, убирая полотенце на кухонную стойку и присаживаясь на чуть выдвинутый стул рядом с ней — тот, который он неизменно занимал каждый раз, когда терпеливо наблюдал за тем, как Кацуки перемещается, пока готовит на кухне.       Разговор между ними завязался естественно и как-то сам собой. Как раз где-то между обсуждением очередной выходки фанатов Ястреба и продуктами, которые стоит купить в новом продуктовом магазине, который недавно открылся через дорогу от дома Бакуго, Изуку вдруг позвал его по имени, а когда Кацуки обернулся, просто улыбнулся и произнес: — Каччан, давай встречаться.       Кацуки потребовалось некоторое время, чтобы слова дошли до его сознания, и он воспользовался им, чтобы выключить плиту, на которой сейчас тушились овощи, пройти к Изуку, выдвинуть стул и усесться рядом с ним, и только потом ответить. — Ты сейчас серьезно? — спросил он, сам толком не понимая интонации, с которой прозвучал собственный вопрос.       Была ли в нем насмешка? Сомнение? Надежда?       Изуку, в отличие от него, похоже не был особо обеспокоен, когда спокойно кивнул. Зеленые глаза наблюдали за ним с нежностью, от которой ему стало не по себе — не из-за того, что это было неприятно, просто впервые Кацуки осознал, что в этом не было ничего нового. Изуку уже давно смотрел на него вот так: открыто, ласково.       Нужно было быть чертовым идиотом, чтобы не осознавать, насколько влюбленным был всё это время Изуку, и эта мысль внезапно вызвала у Кацуки небольшую панику. Как? Когда это началось? Как он мог позволить всему зайти настолько далеко? И что ему теперь делать, чтобы дела не стали хуже? — Это абсурд, — сказал он, надеясь, что его слова звучат достаточно твердо и насмешливо.       Это и близко не было так, потому что Кацуки и сам слышал, что его отрицание слишком яростное, чтобы быть настоящим. И Деку, разумеется, уже давно научился читать его насквозь, чтобы обращать внимания на громкие слова.       Однако прежде, чем он успел что-то сказать, Кацуки уже вскочил на ноги, запустил пальцы во все еще слегка влажные волосы и придал своему лицу самое твердое и серьезное выражение, какое только мог. — Абсурд, — повторил он с еще большим нажимом, не уверенный, кого он пытается убедить — Деку или себя, стараясь игнорировать решительный взгляд задрота, с которым тот поднялся с места вслед за Кацуки. — Потому что ты явно не знаешь, о чем говоришь! — продолжил он, неосознанно отступая по мере того, как Изуку приближался к нему. — Зачем тебе это вообще нужно?! И… когда ты, блять, вообще умудрился подойти так близко?!       Последние слова были сказаны тогда, когда поясница Кацуки наткнулась на столешницу позади, а две ладони Изуку громко хлопнули о плоскую поверхность, надежно прикрывая ему пути к отступлению. Учитывая, что Деку так и не смог догнать его по росту, Кацуки мог бы быть чертовски впечатлен этим, если бы его голову сейчас не занимали другие мысли.       Ну, вроде того, что Деку сейчас фактически загнал его в угол как физически, так и фигурально — в разговоре. — Зачем? — спросил Изуку не сводя с Кацуки горящего взгляда. — Потому что я жадный.       Это… было последним, что Кацуки ожидал услышать, и судя по тихому смешку со стороны Изуку, который он успел уловить, задрота его недоумение скорее веселило. — Я жадный, — повторил Изуку, чуть понижая голос, словно доверяя ему какую-то большую страшную тайну — словно Кацуки уже не знал все, что у него имелись. — Потому что ты даешь мне так много, Каччан, но я всё равно хочу большего — всё, что я только могу от тебя получить. За то время, что мы знаем друг друга, мы успели примерить друг с другом столько разных ролей. Ты был моим самым первым другом и самым жестоким хулиганом, мы были одноклассниками, соперниками, стали вновь лучшими друзьями, а потом напарниками, когда начали работать вместе, но что бы ни случилось, ты всегда будешь моей первой и единственной любовью и моим символом Победы. Но даже этого мне мало, потому что теперь я хочу, чтобы ты стал моим парнем, возлюбленным, любовником — называй как тебе угодно.       Изуку произнес всё это почти на одном дыхании, а потом сделал паузу, рассматривая затихшего Кацуки, который дышал через раз. Присутствие Деку сейчас буквально обволакивало его, а его мшисто-зеленые глаза казались такими бездонно глубокими, затягивающими и манящими, что в них казалось возможным утонуть.       От греха подальше, он опустил взгляд ниже, тут же осознал свою ошибку, натыкаясь на слегка приоткрытые губы. Каждый раз оказываясь рядом с Изуку, он невольно задавался вопросом, каково бы это было просто наклониться и прижаться к ним, чтобы попробовать на вкус, но всегда отдергивал себя, чувствуя, что заступает на слишком опасную территорию.       В этот раз заставить себя отбросить эту мысль и вновь поднять взгляд оказалось даже сложнее.       Предательский голос в голове нашептывал, что ему стоит просто плюнуть и забрать то, что так щедро преподносил ему Изуку — прямо на блюдечке, но Кацуки знал, что не должен доверять ему.       Изуку, казалось, уловил его смятение, и его взгляд смягчился. — Я не собираюсь давить на тебя, — добавил он чуть тише. — Если ты действительно не хочешь, то я отступлю. Если тебе нужно время — у тебя его может быть столько, сколько тебе угодно, потому что для меня всё равно никогда не будет никого другого: либо Каччан, либо никто больше. Я всегда буду ждать тебя. Но я бы не стал даже говорить об этом, если бы временами ты не смотрел на меня так, будто хочешь этого настолько же сильно. И разве я не прав?       Дрожащий вдох, вырвавшийся изо рта Кацуки, удивил даже его самого, но вместе с тем нарастающее напряжение внутри словно лопнуло: его тело будто обмякло и подалось вперед, наваливаясь на Изуку, но тот даже не шелохнулся, позволяя опереться о себя. Голова Бакуго согнулась под неудобным углом, чтобы упасть на плечо Изуку. Кацуки расслабился еще больше, когда почувствовал, как широкие руки обнимают его за талию, сцепляясь в замок за его спиной.       Никогда и никому бы он не позволил увидеть подобный момент слабости, но с Деку… с Изуку всё просто было иначе.       С ним он чувствовал себя в безопасности, потому что знал — Изуку никогда не причинит ему вреда и не использует момент его уязвимости против самого Кацуки.       Если бы только он чувствовал, что может быть тем же самым и для Изуку. — Я… — слово прозвучало сипло и грубо, и Кацуки прочистил горло, чтобы попробовать еще раз. — Я не тот, кто тебе нужен, — прошептал он, стараясь не морщиться от собственных слов, потому что будучи произнесенными вслух они внезапно стали звучать в сотни раз болезненнее. — Я не умею быть нежным. Резкий со словами и бываю груб, даже когда не хочу. Мои руки — это буквально опаснейшее оружие. Не могу… не могу быть уверенным в том, что не сломаю тебя однажды. Не после всей той истории, которая была между нами, — его руки поднялись, но вместо того, чтобы оттолкнуть Изуку, как он собирался, Кацуки поймал себя за тем, как он стискивает его в ответных объятиях, сминая футболку задрота за его спиной в кулаках.       Даже если чувствовал себя так, будто должен, не мог сейчас найти в себе сил оттолкнуть его. — Что если я в итоге разобью тебе сердце? — добавил он совсем тихо, не обращая внимания на слишком слащавую формулировку.       Шумное дыхание слегка защекотало его в затылок, а потом одна рука Изуку внезапно легла на его голову, и Кацуки невольно прикрыл глаза, концентрируясь на пальцах, зарывающихся в его волосы. — Каччан, — произнес Изуку укоризненно. — Разве ты не слышал? Либо ты, либо никто больше. И если уж на то пошло, то не тебе решать, кто мне нужен и кому мне отдавать своё сердце. Оно уже твоё, давным-давно, так что… разбей его, если хочешь. Я не против.       Слова просачивались в его сознание словно через плотную дымку, потому что Кацуки всё еще чувствовал себя растворившимся в близости Изуку, но когда его разум наконец-то осознал услышанное, он не мог не рассмеяться. С усилием заставив себя отстраниться, Кацуки выпрямился и уставился на торжественно сияющего задрота, не в силах скрыть собственное изумление. — Деку, серьезно? — произнес он, утирая большим пальцем слезы, которые бог знает когда успели набежать на уголки глаз. — Это самое самоотверженно-безответственное признание, которое только можно было вычудить! Неужели даже здесь ты просто обязан вести себя как совершенно лишенный чувства самосохранения ублюдок? — Но ведь поэтому со мной всегда есть ты, чтобы позаботиться обо мне, верно? — почти сразу же последовал бойкий ответ, и Кацуки фыркнул, гадая, когда тот робкий, стыдливый Деку, которого он знал в детстве, успел вырасти в этого нахального типа, в которого Кацуки имел «несчастье» влюбиться. Даже сейчас, когда он искренне пытался нахмуриться, то не мог этого сделать. Улыбка Изуку заставляла его чувствовать себя так, будто в груди Кацуки вспыхивали и гасли фейерверки, а его губы так и дергались, пытаясь скопировать улыбку задрота. — Верно, — выдохнул он, а потом потянулся, смахивая изумрудные кудри со лба Изуку, прежде чем оставить на нем осторожный, почти целомудренный поцелуй. — Придется присмотреть за тобой и тут, — прошептал он, касаясь губами его щеки, прежде чем наконец-то скользнуть вниз и поцеловать так, как ему давно хотелось.