Один стаканчик с кофе и пулей, пожалуйста

У парнишки, оказавшегося внутри маленькой грязной закусочной, примостившейся в самом дальнем углу заправки, растерянный, печальный вид. Уэнсдей замечает, как он угрюмо сверлит взглядом маленький черный ящичек, который с трудом повернулся бы язык назвать «кофемашиной». Скорее типичным второсортным продуктом массового потребления, предназначенного для людей со средним достатком на территории США. Про мир и заикаться не стоит. Уэнсдей Аддамс привыкла пить кофе из крупных ароматных зерен арабики, который обычно подает за завтраком их семейный дворецкий. Подает в миниатюрной фарфоровой чашечке бесшумно и точно выверенными движениями. Уэнсдей не любит суету и лишние действия. Обычно у Уэнсдей Аддамс платья от кутюр в черных оттенках, скучные ухажеры и приключения под названием: «как придумать очередной гениальный план и сбежать из университета». Конечно, ее отчисляли и не раз. Без сомнений, Уэнсдей каждый раз в эти почетные, знаменательные дни расцветала, как траурная роза, положенная на чье-нибудь надгробие. Потому что все, что занимало Аддамс, было бесконечно далеким от материальных утех и слабостей. Рыбалка в компании акул, йога на вершине Ай-Петри, танцы в тишине комнаты, когда другие не смотрят. Очередной роман о собственных приключениях, поделенных на одного. «Романы, они ведь про любовь, Уэнсдей, — нравоучительно, но мягко говорит Энид, ее лучшая подруга, когда Уэнсдей доверительно откидывается на спинку стула в ее спальне в общежитии и позволяет с неохотными протестами вплести в свои шелковистые темные волосы черную и розовую ленточки — Энид считает это знаком их вечной дружбы, Аддамс — бессмысленной материальной безделушкой. — Они про двоих, понимаешь?» Уэнсдей игнорировала этот утрированно шаблонный способ построения сюжета до тех самых пор, пока вся в пыли не совсем грациозно, тяжело хватаясь за бок, не вошла в грязную маленькую забегаловку на краю Техаса. Внутри иной микровселенной, прочерченной от каштановых неряшливых кудряшек, забавно спадающих на высокий лоб, до пританцовывавшей ступни в пыльном черном кроссовке. До того самого момента, как конкуренты отца похитили Пагсли, а эти идиоты из полиции до сих пор не смогли выйти на след преступников. Поэтому Уэнсдей, ни минуты не мешкая, решила взять ситуацию в свои руки. Покинуть красочный технологичный Нью-Йорк, стеклянные башни которого бездушно переливались в лучах теплого солнца, и оказаться здесь — в Техасе с парочкой грошей в кармане. С походным рюкзаком, внутри которого только вещи первой необходимости вплоть до миниатюрного дамского револьвера, потому что такой просто обязан быть у каждой уважающей себя девушки, как личная привилегия, как маленькая позволительная слабость. — Извини, ты тоже хотела кофе, да? Кудрявый незнакомый парнишка на звук как мелодичная тональность скрипки, как ароматные запеченные вафли с горкой взбитых сливок — говорит он мягко, чуть приглушенно и аккуратно. Точно Уэнсдей смотрит на него с безуминкой в глазах, точно она сбежавший из психиатрической лечебницы пациент, который не смог прожить и дня в эпицентре выжигающего кожу белого. А еще, конечно же, без кофе из лучшего первоклассного сорта молотой арабики. Впрочем, он не так уж далек от правды, какие бы теории сейчас ни пытался выстроить его мозг. Какие бы сигналы об опасности сейчас не посылали его нервные клетки, улавливающие тревожные знаки. Уэнсдей неловко застывает, горло немного раздирают непривычные слова оправдания, а потом она вздыхает и проглатывает их, вспоминая о том, что не в ее правилах диктовать людям то, как ее воспринимать. Даже в тех случаях, когда ее чуть подрагивающие руки испачканы в вязком темно-багровом, когда ее черные штаны на манжетах и удобная черная футболка покрыты этими въедливыми алыми пятнами. Быть может, она сейчас выглядит как спятивший серийный убийца, но она слишком разочарована, чтобы сейчас об этом думать. Во-первых, она уже целую неделю медленно умирает от недостатка чистого, неразбавленного кофеина в своем организме. Приходится довольствоваться жижей, которая имеет вкус проточной воды с сахаром. А потом вообще ничем. Воздухом. Во-вторых, ей пришлось бросить свой изящный гладко-черный внедорожник «Bentley Bentayga», когда у него прострелили все колеса и едва не пробили ей череп со свистом пролетевшей пулей, оставившей безобразную дыру на лобовом стекле. Уэнсдей пообещала ему, что вернется и заберет его, как только сможет. Но вот она пересекла пустынную пустошь, выбралась на маленькую пыльную местную дорогу, ведущую зигзагом через крохотные городки-коробочки, а за своей малышкой, за своим внедорожником так и не вернулась. Привязываться к материальному оказалось одной из худших пыток, которое успело изобрести человечество. В бок вгрызалась острая боль, ноги гудели от напряжения, а сама она с ног до головы была покрыта дорожной пылью. Все-таки долгий путь до хоть какой-то цивилизации и возможности выдохнуть измотал ее. Все-таки она слегка размякла и расслабилась, пока целый год проводила в академии искусств, не пытаясь оттуда сбежать, бок о бок с раздражающе-позитивной соседкой. С дорогой подругой, которая вытаскивала ее в свет и помогала найти крупицы смысла и интереса даже внутри академии. Никаких мохнатых ядовитых пауков под подушкой, никаких спрятанных в стену самоактивирующихся смертоносных дротиков в спальне, никакой опасности, выбрасывающей ее из реальности, заставляющей жить в постоянной боевой готовности. И вот, полюбуйтесь на нее теперь — хрипло, тяжело дышит, взгляд мутный, фокус все время расплывается, а боль звенит в каждом взмахе головы, живет в каждом новом шаге. Да еще ее каким-то образом умудрились ранить. Правда, это были осколки от пробитого лобового стекла ее малышки на мощных колесах, но все же. Но все же в свои девятнадцать Уэнсдей чувствует себя прямо сейчас сломанным игрушечным смертоносным солдатиком с севшими батарейками внутри. — Машинка сломалась, так что я смог сделать только, хм, это? У парнишки голос звучит с неопределенным вопросом. Он крутит в своих длинных пальцах, исполосанных тонкими шрамами, коричневый бумажный стаканчик, внутри которого по всей видимости и таится то самое «это». У него глубокая морщинка на переносице и слишком открытый, обезоруживающий взгляд. Рубашка в клеточку, накинутая на песочного цвета футболку с дырками, потертые старые джинсы и сбитые — почти убитые — кроссовки. Парнишка похож на бродяжку, конечно, если бы у бродяжек была бы внешность смешных золотистых ретриверов. Он смущается, тупит взгляд и неловко вытягивает руку, протягивая ей свой чудо-напиток. — О, прошу тебя, избавь меня от подобных мучений, — со вздохом тихо произносит Уэнсдей, но взгляд все же фокусируется ненадолго на его протянутой руке, на чертовом стаканчике, внутри которого не иначе как бензин для ее организма. Возможно, от одного глотка дрянного кофе из автомата ее тело не словит жуткую аллергию и не покроется язвами. Быть может, в теории, ей даже понравится. Но, конечно, лишь в теории. — Да ты не переживай, его совершенно точно можно пить. Скажем так, я добавил в него секретный ингредиент, — парнишка чуть весело качает головой и улыбается по-доброму и широко, только щеки его все еще горячие и жар под кожей пульсирует смущением. Уэнсдей не то чтобы в замешательстве, но она как минимум озадачена:как можно дарить так просто улыбку незнакомому человеку, особенно, когда этот человек покрыт следами запекшейся крови? — Там что, цианистый калий? — это было бы логично, учитывая то, что этот кудрявый очаровательный бродяжка совершенно не вписывается в антураж нормальности. Хотя, пыльные столики и грязные диванчики, заваленные всяким мусором, тоже не сулят мыслей о том, что кроме них двоих тут хоть кто-нибудь есть. — Лучше. В его темных карих глазах играют блики света, падающего из замызганных, грязных окон, отчего они точно светятся, точно взрываются фальшивыми золотистыми искорками. Золотом дураков и леприконов. Но отчего-то Уэнсдей не может оторвать взгляд, пока тот снова не уплывает в мыльные очертания и разводы. Отчего-то этот свет манит ее уставшую темную душу. А парнишка широко улыбается обезоруживающей улыбкой и радостно припечатывает: — Там сахар. — Какой ужас! Разбавлять чарующий райский напиток столь вредными углеводами, сбивающими вкус, это просто отвратительно. Уэнсдей морщит носик, качает головой, поджимая губы. Садится на краюшек старого диванчика с ободранной искусственной кожей и наконец позволяет себе выдохнуть. Аддамс слишком устала, чтобы бояться или включать бдительность. В конце-концов ретриверы ей даже немного нравились, хоть и раздражали своей мягкотелостью. Парнишка шумно выдыхает, ставит острожно стаканчик на край столика и плюхается небрежно напротив нее, подперев кулаком щеку, точно спрашивает взволнованно приподнятыми вверх бровями: «Паршивый денек у тебя выдался, да?». Но вслух не задает подобных вопросов, не лезет в душу, не ужасается и даже, святой Сатана, не паникует от вида крови. Не падает в обморок. Хотя, по всем законам мягких и плюшевых мальчиков, такие, как он, должны были побледнеть, перекреститься (в случае, если он еще и верующий) и убежать от нее со всех ног, попутно натыкаясь на шкафы со снеками и стендами с безделушками. Уэнсдей в таком случае было бы неловко, а грусть снова плесенью бы разъела сердце. Конечно, быть одной ей было привычно, но после общения с Энид в ней точно на один колючий забор стало меньше. По крайней мере, вокруг ее личных границ уже не наблюдается вырытый ров, заполненный водой и аллигаторами. — Спорим, что он настолько отвратителен, что тебе даже понравится? — Знаешь, меня все еще не оставляет в покое мысль о том, что ты планируешь меня отравить. — Если под «отравить» ты имеешь в виду поделиться с тобой своими последними драгоценными запасами кофе, то да. Определенно я решил тебя отравить. Парнишка вместо всех вопросов — что с тобой случилось, ты правда не сумасшедшая? — только сам делает короткий глоток кофе, точно хочет показать ей, что здесь безопасно, что бояться нечего. А затем вновь придвигает к ней, внимательно, сочувственно заглядывая в глаза. Уэнсдей хочет его эти глаза выдрать и расцарапать влажно блестящие радужки. Потому что этот его мягкий взгляд словно заливает уставшее, измученное тело успокаивающим теплом. Непозволительным в ее положении теплом. Ей совершенно точно нужен кофеин. Она без него определенно не выживет: как живые не могут существовать без кислорода, так и Аддамс — без глотка кофе. — О, — только и произносит Уэнсдей, смотря на него с озадаченностью и любопытством, а затем все же пожимает плечами и обнимает бесчувственный пластик чуть дрожащими пальчиками. Кофе холодный и гадкий, настолько приторный, что это даже приятно. Как пытка плетью для закаливания силы духа. — Это и правда на вкус просто отвратительно. Уэнсдей допивает все до капли, мягко ставит пустой стаканчик, разгоняя снежный пыльный покров, и вдруг улыбается. — Я же говорил, что тебе понравится, — парнишка ловит эту ее улыбку и отвечает иной — чуть скошенной, уставшей, но явно на порядок теплее той другой, которой он уже минут двадцать хотел перекрыть свое волнение от ее темных, проницательных глаз. — Я Тайлер, Тайлер Галпин. А это, — он обводит руками забегаловку и примыкающий к ней магазин с полупустыми полками и перевернутым кассовым аппаратом. — Мое убежище, так что если хочешь здесь остаться, то у меня есть лишь одно правило. Уэнсдей догадывалась, еще издалека поняла, что заправка давно заброшена, что это место — безлюдный временный островок спокойствия, где она сможет сделать передышку. Правда, для нее стало открытием, что она не одна пришла к такому выводу. Что до нее уже облюбовал это место Тайлер Галпин — парнишка, пахнущий старыми книгами, дешевым растворимым кофе и потом. А еще чем-то паленым и обреченным. Ничуть не романтично, совсем не так, как пишут в этих дурацких романах. А оттого рядом с ним находиться даже приятно до странно разрастающегося интереса внутри. — Это какое же? — Уэнсдей вымученно усмехается, боль вновь вспыхивает в боку яркой вспышкой, а перед глазами начинает двоиться. — Не придушить друг друга во время того, как один из нас будет спать? — Вообще-то я имел ввиду твое имя, но теперь этот пункт войдет в список моих правил. — И что же еще входит в этот список, мне стоит поставить свою подпись и скрепить союз фамильной печатью моей семьи? Тайлер не отвечает, Уэнсдей на какое-то пугающее мгновение теряет его из зоны видимости, точно Галпина и не было вовсе, точно он всего лишь плод ее воспаленного разума, плавящегося от поднимающейся температуры. А потом, на периферии ее остатков сознания, ныряющего в жаркую, душную тьму, она чувствует на своих запястьях его осторожные, бережные касания, слышит мягкий, приглушенный голос, который действует убаюкивающе: — Скажи мне, девочка-загадка, где у тебя болит? — Ты совсем не обязан… — Но я этого хочу, правда, — Тайлер перебивает ее слабые попытки казаться мертвой, бесчувственной готической принцессой, сбежавшей из своего замка со статусом вип-персоны на многих званых вечерах в поисках брата; перепачканной в крови, как вампир после сытного ужина. Только вот Уэнсдей — человек, и болит у нее тоже совсем как у всех. Как у людей. — Так что, показывай, Кэрри, где тебе больно. — Уэнсдей, — тихо, заторможенно выдыхает Аддамс собственное имя. Честно говоря, если бы не жар и осколочное ранение, которые больше невозможно было выносить, она бы была горда тем, что этот парнишка знает о героини Стивена Кинга, что он видит в ней Кэрри, девушку, устроившую настоящее кровавое шоу на собственный выпускной. — Хорошо, Уэнсдей, рад с тобой познакомиться. Аддамс думает, пока Тайлер осторожно и нежно проводит ваткой со спиртом по запекшейся ране под ребрами, пока она шипит, сжимая до боли челюсти, а он говорит: «тихо-тихо, я подую», что Галпин каким-то чудом может говорить «я рад» и улыбаться ей, несмотря на то что прячется в старом, раздолбанном здании закусочной, проросшей пылью и плесенью. Уэнсдей немного любопытно даже, как у него это выходит. Просто находить хорошее в таком кошмарном событии, как знакомство, возможно, с потенциальной маньячкой или же психопаткой. С совершенно незнакомым человеком, который бродил по пустыне явно не из лучших побуждений. — Если бы ты хотела причинить мне вред, то давно бы это сделала, Аддамс.

***

Тайлер наклоняется к ней и невесомо, осторожно вытирает кровь с ее щеки, убирает за ухо прилипшую к вискам чернильную прядь. Смотрит ласково, как на котенка, загнанного в клетку. Как на зверька, застигнутого врасплох хищником. Но не действует отчего-то, а только подкладывает под ее голову снятую с себя клетчатую рубашку, чтобы было мягче, и шепчет задушенно, неловко зарываясь волосами в растрепанную кудрявую макушку: — Отдыхай, Уэнсдей. У Тайлера Галпина на теле шрамы и ссадины, Тайлер Галпин кричит внутри себя постоянно, а еще идет по следам своей матери — наемной убийцы, которая оставила ему в наследство психическое расстройство и умение обращаться с оружием. У Тайлера Галпина слишком мягкое для такой работенки сердце, грустные улыбки, замаскированные под веселые, и клетчатые рубашки, как его маленькая, никем не потревоженная зона комфорта. А еще Тайлер Галпин держит в бардачке своей тачки, спрятанной на заднем дворе под брезентом, заряженный пистолет, и знает про Уэнсдей Аддамс больше, чем она думает. Безоружная Аддамс, идеальный момент для того, чтобы со всем покончить раз и навсегда. Без криков и боли. Говорят, люди во сне умирают так, будто их забирают на небеса ангелы, стеля перед ними пуховые мягкие облака. Его мать умерла как-то так, не выдержав давления внутри себя. Не найдя сторону между личной жизнью и работой, с которой не могла уйти. По крайней мере, ее смерть была тихой. По крайней мере, когда ее нашли на утро в постели, на ее посиневшем, остывающем лице была начерчена едва заметная улыбка. По крайней мере, в то утро Тайлера разорвало впервые от крика на мелкие куски. И, кажется, он до сих пор не может пришить все части себя обратно. Собрать заново из того, что осталось. «Ты не можешь изменить своей сути, милый, в твоих генах течет кровь потомственных наемников и убийц. Мы такие, какие есть. Знаешь, я верю, что человек приходит в этот мир для чего-то одного. Точно создан именно для этого. Так вот, ты, мой мальчик, был рожден для того, чтобы подчищать за глупыми жадными богачами и убирать с их пути лишних людей». Голос матери, спокойный до ужаса, разливающегося свинцом в груди, звучит как сломанное, хрипящее монотонное радио. Тайлер помнит каждое ее мягкое слово об их природе, скручивающее его внутренности стальной леской. Тайлер давится воздухом на том моменте, когда мать заводит в его голове про «лишних людей», а затем вновь устало падает на сидение старого диванчика и смотрит на миниатюрную, тихо посапывающую девушку, полную странного юмора и удивительной стойкости. — Не сегодня, мама, — он качает головой с печальной улыбкой, больше ничем не прикрытой, ведь девушка, для которой он хочет отчего-то казаться лучше, чем он есть, его сейчас никак не увидит. Голос в голове стихает, когда мысли заполняются новым и неопознанным желанием: казаться самому себе сегодня обычным парнем, встретившим обычную девчонку, которая, кажется, вторглась непланово и в его сердце. Уэнсдей Аддамс точно не лишняя для этого мира, и сегодня она определенно будет важной для него. Тайлер постарается запомнить проведенную рядом с ней каждую минуту, каждую ее крохотную эмоцию и шутку. Запомнить ее тихое спокойное дыхание, которое действует на него лучше всякого снотворного. Вообще-то у Тайлера Галпина бессонница, но сегодня он явно будет спать, как убитый, рядом с девушкой, фотография которой светится в его телефоне вместе с кругленькой суммой. Новым невыполненным заказом. Сегодня ему плевать на все, кроме… — Я бы хотел узнать тебя получше, Уэнсдей Аддамс. Правда бы хотел.