Царапины на стекле

      Зимой по ночам ветер воет за окнами.       Яростно, жадно, голодно. Ветер набрасывается на дома, деревья, всё живое, что так неосторожно в час пурги покинуло тёплый очаг. Белые снежные звери танцуют, играют друг с другом, манят к себе неосторожно заглядевшихся на них людей.       Час пурги, час вьюги и мёртвой белизны, от которого нет спасения никому. А блестящая шерсть невиданной красоты существ зовёт к гибели.       В такую пору и рождаются легенды, мифы, сказки. Песни про множество голубых звёзд, тысячи ночей золотых лун и сильных-пресильных медведей, хозяев леса. Они тяжело ступают по хрусткому свежему снегу, если не спят в тёплых берлогах, и верно служат Королеве Зимы. А она ласково треплет медведей по большим головам, дарит им кувшины с мёдом, малиной, морошкой, хранящиеся в ледяных погребах её дворцов и обнимает тёмными и долгими зимними ночами.       И оттого большие умные звери так преданны большеглазой красавице с вечно холодными тонкими пальцами, которые она прячет от лютого мороза в тёплые рукавички… — Деда! — тянет за руку подрёмывающего старика светловолосая девочка, — А, деда! — Чего тебе, зайчонок? — тянет гласные в ласковой манере он и, кряхтя, подсаживает внучку к себе на колени, — Сказку?       Девочка кивает и важно, почти не сбиваясь, говорит: — Ту, которая про… про бе-белкину шкурку и бел-лую сосну! А потом про Королеву Зимы! Когда серые глазки пытливо уставляются старику в лицо он на секунду цепенеет. Смаргивает непрошенное видение прошлых дней и поступает мудро: — Сегодня две сказки мы не успеем. Про белкину шкурку я расскажу, а про Королеву послушаешь завтра. Хорошо?       Девочка кивает и сворачивается калачиком на руках у деда.       Высохший за долгие годы жизни стариковский голос убаюкивает, несёт сквозь время и поседевшие от зимних снегопадов леса. Сказка — всего лишь добрая быль, переписанная для детей.       За окном звенит успокаивающаяся вьюга, режет острыми снежинками, как алмазными гранями, оконные стёкла, рисует морозной кистью причудливые цветы. Из памяти, словно вспугнутые нерадивым охотником утки, вылетают воспоминания полувековой давности. А то и больше — старому Йохану незачем следить за временем. Давно уже незачем.       Девочка засыпает, не дослушав сказки, и старик укладывает её в кровать, укрывая тёплой медвежьей шкурой. Ей много лет, её добыл старый Йохан, выйдя против могучего шатуна с одним лишь длинным кривым ножом и верным серым псом волчьей крови. Он тяжело вздыхает, накидывая на плечи тяжёлый тулуп и хорошенько набивает жёлтым табачком свою глиняную трубку. Йохан выходит на припорошенное снегом крыльцо, стараясь не морщиться от скрипа ладной деревянной двери, закрывшейся за его спиной.       Старик Йохан курит крепкий табак и выпускает изо рта колечки серебистого дыма. В седом свете молодого месяца колечки некоторое время плывут в застывшем от мороза воздухе, поднимаясь вверх, а потом теряются из виду.       Седина в его волосах сияет, как снег, как шпили высоких башен ледяного дворца, обласканные первыми лучами блеклого зимнего рассвета.

***

— Эсса! Неугомонная девчонка, вернись! — кричит вслед дочери, выскочившей в канун Дня Метелей из дому даже не накинув полушубка, староста Эрв. Девушка легко несётся сквозь сугробы, даже не обернувшись на сердитый голос отца.       Сейчас совсем не холодно, и для чего тогда тратить несколько лишних секунд на одежду? Эсса сворачивает на дорогу, ведущую в лес, и в самый последний момент успевает выкрикнуть: — Йохан!       Серый пёс, чьим отцом был волк, заливисто лает, приветствуя знакомую. Юноша оборачивается, бросает лёгкие сани на землю и бежит назад, к гибкой темноволосой фигурке. Судорожно стягивает с себя меховой плащ, укутывая им девушку: — Что ты здесь делаешь, Эсса? Ты же замёрзнешь! — С тобой — никогда! — красавица смеётся и обнимает любимого, — Я не успела попрощаться. Ты ведь идёшь на медведя?       Разумеется, Эсса знала, что Йохан идёт на медведя. Ещё до начала их жизни, до начала мира, казалось, был такой обычай: чтобы посвататься к любимой нужно было доказать свою силу, любовь и твёрдость намерений и в одиночку пойти охотиться на медведя-шатуна. На разозлённого голодом и оттого втрое сильнее обычного медведя, втрое яростнее защищающего кормящую его ледяную Королеву. Этим охотник докажет, что достоин руки невесты и способен содержать семью. Мясо, шкура и жир Хозяина Леса станут свадебными дарами и выкупом за девушку, первым угощением и тёплым покрывалом на кровать. — Иди домой, Эсса, — мягко улыбается обнимающий девушку Йохан, — Я добуду медведя и принесу его на свадьбу. — Я буду ждать тебя! — она улыбается и, взмахнув косами, уносится обратно, к дому.       Серый пёс умильно глядит на хозяина, виляет хвостом, напрашиваясь на ласку. Йохан чешет его за ухом и идёт по припорошенной снегом тропинке. Высокие столетние ели качаются на ветру, заступают тропинку, не пропускают свет вниз, в чащу.       Они танцуют, а в скрипе их ветвей и снега под шагами человека и его собаки слышится издевательское: «Поверни-и-и…»       Юноша не оборачивается, только всё чаще глядит наверх, в поисках света, но в дикой холодной чаще елового леса ему взяться неоткуда. Не слышно пения птиц и не видно звериных следов. Даже верный друг, серый пёс, больше не носится радостно по сугробам, а идёт сзади, понурившись. Они плутают до самого захода солнца, уже готовясь заночевать с лесу, как вдруг раздаётся рёв.       Йохан вздрагивает от неожиданности, кидается в сторону и видит перед собой большого зверя — куда больше чем обычно.       Медведь оглушительно рычит, озверевший от голода вконец, и бросается на охотника, готовясь разорвать его в клочья. Юноша коротко свистит, отскакивая, и достаёт длинный кривой нож, доставшийся ему от отца. Пёс прыгает на загривок медведю, немного ослабшему от нехватки еды и вцепляется ему в шею. Зверь воет от боли, и, пытаясь сбросить надоедливого вёрткого врага, встаёт на задние лапы. Йохан знает, что если Хозяин Леса упадёт, он раздавит собаку, и отзывает пса, нанося первый удар ножом. Пёс вгрызается в бок упавшего на снег медведя и тут же отлетает в сторону, снесённый мощным ударом лапы. Собака скулит, поднимаясь и больше не может помочь хозяину, но Йохан и не просит. Он падает перед медведем, выбрасывая руку с кинжалом вперёд несколько раз и наконец добивает зверя.       Тушу убитого зверя он притаскивает в селение уже на рассвете. Серый пёс осторожно идёт рядом.

***

      Утро ясное, солнечное. Нежными красками солнце расцвечивает небо, облака, крыши домов и снег. Лес больше не кажется тёмной опасной чащей — ели будто увешаны нитями сверкающих самоцветов, с каждой секундой меняющихся. За ночь мороз успел нарисовать на тонких оконных стёклах чудесные узоры: цветы, зверей, путь ветра… И так это красиво, так сказочно, словно… Настоящими алмазными гранями по стеклу водили целую ночь искусные резчики. А это всего лишь ночной мороз, не уступающий ремесленникам в мастерстве.       Йохан смертельно устал и мечтает только о том, как побыстрее разделать медведя и лечь спать, но даже сейчас, чувствуя неладное, настораживается. Мороз сковал воздух, сделал тишину ломкой, звонкой, практически ощутимой.       Людей на улицах нет. А ведь зимние рассветы в день накануне самой глубокой ночи просыпаются не так уж и рано. Серый пёс принюхивается, вдруг задирает большую голову к небу и тоскливо воет, разбивая застывший воздух, словно лёд.       На вой отзывается сначала одна собака, затем вторая… И только сейчас Йохан замечает, как сильно обындевели занесённые снегом дома. На каждом — грозди, тяжёлые, будто рябиновые, инея, покрывшего стены, двери, окна, даже печные трубы.       Собаки отзываются все, и все они выходят навстречу победителям свирепого шатуна. Шкура собачья подёрнута серебром — покрыта инеем.       Йохан не знает, откуда берутся силы, но он бежит, тянет за собой скрипящие сани с тушей и зовёт пса, вскоре уже перелетающего через родное крыльцо в дом. Там юноша хватает висящий на стене рог, выбегает обратно и, набрав воздуха, трубит-трубит-трубит, снова и снова, пока не кончаются силы.       Чистый, звонкий голос охотничьего рога раскатывается по всей округе и далеко за её пределы. Сбивая гроздья инея с домов, высоких сосен и елей, звук пробуждает заснувших в них людей, заставляет возвратиться из ледяных лабиринтов, в которых так легко однажды заблудиться.       Деревня просыпается, оживляется, понемногу теплеет. Люди выскакивают на улицу, встревоженно-потерянные ещё от колдовского сна. У юноши странно ноет и колет сердце, когда он не находит среди знакомых лиц фигурку своей чернокосой невесты.       К исходу дня Йохан знает, что дурное предчувствие не обмануло. Староста Эрв, собирая людей, ободряя их и договориваясь, странно потерян, и когда он подходит к охотнику, тому по-настоящему становится страшно. — Я один, кроме собак, помню, что было вчера, — устало говорит староста, — Но я не поверил бы в это ни за что, если бы только… Слушай же, Йохан, внимательно слушай старика Эрва… Я знаю, что вчера ожили древние легенды. Вчера зима пришла в мой дом и забрала Эссу.

***

      С кривым ножом Йохан не расстался. Потемневший лицом от гнева и горя, он готов был оседлать хоть белого вьюжного коня, пляшущего за маленькими окнами в ночную пору, чтоюы разыскать любимую, но метели больше не было. Стоял мороз, разогнавший облака и открывший чёрное бархатное небо, сияющее слезами-каплями звёзд. Наутро юноша крепко прицепил к поясу рог, собрал припасов в заплечный мешок и, потрепав серого пса за ушами, вышел из дома.       Староста, подвёдший к его крыльцу крепкого серого в яблоках жеребца, уже осёдланного и навьюченного, только кивнул и поднял руку, сложенную в кулак, в знак поддержки. Охотник ответил тем же, принимая из рук старика поводья. — Собаке незачем совершать этот путь, староста. Приюти у себя Норта, — просит молодой охотник — Так и будет. Он дождётся тебя в моём доме, — отвечает старик и кажется невероятно уставшим, будто за тысячу лет он не выпил ни глотка воды и ни разу не съел ни куска мяса. Юноша понимает: потерять дочь и проводить на верную смерть сына друга, человека, ставшего роднее, чем брат, тяжело. Куда тяжелее, чем на эту верную смерть отправиться.       Йохан легко взбирается в седло, и, разворачивая жеребца, ни разу не оборачивается. Незачем. Его провожает тоскливый собачий вой, на который откликаются все деревенские псы.       Под сенью леса его снова на миг обуревает тоска, но сейчас ели не упрашивают, не приказывают вернуться домой — о, если бы Йохан знал, что случится, он не посмел бы ослушаться голоса вековых деревьев — нет, теперь они будто оплакивают его. Качают ветвями, осыпая тропу, коня и юношу искрящимся снегом, склоняют вслед путникам высокие темные головы и бесшумно молятся за его возвращение. Жеребчик только встряхивает головой и бьет себя по бокам хвостом, избавляясь от сверкающих холодных искр. Нет, теперь лес уж точно не кажется Йохану темным, холодным, и неприветливым. Теперь он, пронизанный ярким солнечным светом, становится сияющим, легким, сказочным, в этой невероятной не нарушаемой даже хрустом снежинок и мягким топотом широких копыт.       Стройные ряды сосен, елей, поваленные деревья и заснеженные повороты остаются позади, но охотник не замечает этого, погруженный в собственные мысли. Только когда глаза ему слепит сияние зенитного солнца, отражающегося в ледяных вершинах-зеркалах холодных восточных гор, юноша поднимает голову. И замирает, застывает в изумлении, пораженный открывшейся картиной.       Перед ним расстилается покрытая нетронутым свежим снегом, переливающимся всеми ярчайшими цветами, бескрайняя равнина, на которой не видно следов ни хищных зверей, ни птиц, ни человека. А если они и есть, то их скрыла недавно разгулявшаяся по долине между двумя хребтами гор, безумная, бешеная метель.       И опомнившись, Йохан пришпоривает громко, весело заржавшего жеребца. Серый в яблоках горделиво изгибает сильную шею, стрелой пускаясь через глубокий снег, выбрасывая вперед длинные ноги, взметая в воздух сверкающие фонтаны замерзших искр. Белоснежные грива и хвост летят по ветру, пока молодой конь храпит и идет широким галопом.       Юноша слышит, как в такт ударам широких копыт бьётся о ребра его сердце. Он вдыхает свежий морозный воздух, слушает шум крови в своих ушах и внезапно понимает, что именно этот момент он обязан сохранить в своей памяти навсегда, этот снежный простор, чистое небо и громаду восточных гор впереди. Он охотник, он знает, что самая лучшая часть любой охоты — не победа, не сдирание шкуры со зверя и не вкушение его мяса на праздничной трапезе, нет-нет… На самом деле это погоня, когда ты напал на след желанной добычи, большого трофея, и теперь гонишь его, захлебываясь азартом в неизбывной, вечной пляске жизни со смертью.       И юноша напал. Едва только не раздувая ноздри, гибкий, как кошка, всадник слегка придерживает разгоряченного коня, и, глядя на едва заметный след поземки, кивает сам себе. Теперь путь его лежит вдоль обледенелого Юго-восточного Хребта, прозываемого попросту Горбатым. Строго вдоль.

***

      Конь впервые вскидывается на дыбы и оглушительно громко, звонко ржет, на третий день пути. А Йохану кажется, будто его сердце сейчас выскочит из груди.       Перед собой он абсолютно четко видит огромные медвежьи следы. Отпечатки когтей на плотном снегу, большое расстояние. Шаги широкие, будто медведь, спустя несколько неторопливых движений внезапно пустился бегом, делая гигантские скачки.       Жеребец трясет гривой, порываясь развернуться, гарцует и кружится на месте, переступая ногами. Юноша просит у чудесного зверя, доброго и терпеливого, прощения и пытается пустить его в галоп. Лошадь фыркает, упрямится, закусывая удила, не сделав ни шагу вперед, и тогда       Йохан спешивается. Конь боится, это и слепому будет ясно, стоит только тронуть мокрую гладкую шкуру, услышать тяжелое дыхание, погладить напряженную шею, дрожащие ноги. — Тише, тише… — ласково просит охотник, гладя скакуна по морде, — Поверь мне, здесь нет ничего страшного. Только лишь снег да мы с тобой. Чего же тут бояться, друг?       Лошадь навостряет уши, слушая неторопливую размеренную речь, и успокаивается. Больше не хлещет себя по гладким бокам длинным белым хвостом, не косит беспокойно глазами.       Юноша взбирается в седло и посылает коня вперед. Тот, немного поколебавшись, делает неуверенный первый шаг, за ним второй, и вот уже совсем скоро переходит на неторопливую рысь. Йохан улыбается.       По следам медведей идти легко. Они не прячутся, не скрываются позёмкой. Медведь давит любой снег, как полноправный господин, как хозяин этих мест, оставляя свои метки. И юноша знает — к Горбатому Хребту медведи ходят только лишь за своей королевой — тонкой, большеглазой, звенящей, как ледяные капли на ветру.       Этот образ её отчаянно не вяжется с жестокими метелями, и крепкими морозами, которыми она управляет лёгкими движениями замёрзших тонких белых пальцев. Йохан зажмуривается, пытаясь не выпустить внезапно подступившие слёзы. Он боится и оттого он так хочет плакать.       Страшно не за себя, за бойкую Эссу, которой так не идёт страх, не идут слёзы, но которой верно очень страшно и тоскливо в подвалах ледяного замка.       Конь резко встаёт, вскидывая голову, и бьёт копытом, не желая переступать незримую границу. Перед путниками расстилается дорога, широкая, ровная, ведущая точно к обиталищу Королевы Зимы. Дорога вымощена блестящим льдом сотен цветов и оттенков. Он занесён снегом, но от этого прозрачность льда только выиграла — сам он показался застывшим озером.       Йохан спешивается и, ведя коня в поводу, делает первый шаг на дорогу. Непонятно откуда пахнуло леденящим холодом, от которого мгновенно обындевели ресницы. Охотник переводит жеребца через перепутье и вскакивает в седло, сразу же пуская коня галопом. Теперь тот не упрямится, радуясь скачке, и больше не боится.       Дорога приводит путников к укрытому скалой великолепной красоты замёрзшему водопаду, за которым становится виден ледяной дворец, сияющий в лучах заходящего солнца, будто хрустальная друза.

***

«Здесь всё ледяное…» — думает, непроизвольно улыбаясь Йохан. Возможно, улыбка — просто судорога на слишком сильно замёрзшем, почти совсем, безвозвратно застывшем лице.       Он поднимается по скользким ступеням, хватается за хрупкие, будто кружевная паутинка, перила, толкает дверь.       За ней — отражённый во множестве льдинок последний луч заходящего солнца на секунду ослепляет — торжество холода.       Огромный, совершенно пустой зал с высокими стрельчатыми окнами и порталами-коридорами, ведущими в два, северное и южное, крыла замка.       Его строгая, холодная, но вместе с тем неразличимо хрупкая и нежная красота поражает, заставляет восхищённо остановиться, рассмотреть, запомнить навсегда.       Где-то под самым потолком, тоже высоким, будто небосвод, зажигаются маленькие голубые искры. Они отражаются в хрустально-чистых, прозрачных стенах, разгораются всё ярче и наконец, спускаясь всё ниже, могут осветить весь пустой большой зал. Ночь вступает в свои права, но ноги её никогда раньше не было за порогом этого замка. — Где ты? — в замке тихо и пусто, и горячее дыхание посмевшего потревожить покой восточных скал человека вырывается из его рта незримым облачком пара. Хозяйка дома не спешит отвечать гостю и Йохан идёт вперёд, с любопытстаом оглядываясь вокруг. — Где ты? — вновь спрашивает он, — Покажись! — Кто зовёт меня? — раздаётся откуда-то слева звонкий голос. Охотник оборачивается, но никого не замечает, — Назовись, странник! — требует голос, смешивая любопытство и холод, как могут быть смешаны свет солнца и сияющие в нём снежинки. — Я Йохан, простой охотник. У ворот ждёт меня мой конь. — Вот как, Йохан… — голос смягчается, становится более живым и близким. Из левого коридора выходит высокая девушка, — И что же тебя привело сюда?       Королева Зимы — сомнений нет, это она! У кого же ещё могут быть такие гладкие белые волосы, чудные длинные косы, перевитые серебряными нитями и украшенные синими самоцветами? У кого в глазах одновременно радость и печаль, у кого такие тонкие длинные пальцы, постоянно замерзающие без тёплых рукавиц? Чьё платье похоже на мягкую метель, укрытую волчьим седым мехом? Чья мантия стала сверкающей, словно иней и лёд, словно лунный свет?       И какое же существо с такими непринуждёнными и властными одновременно жестами может носить серебряный с хрусталём венец, словно цветочный венок? — Ну же, охотник. Я жду ответа, — улыбается Королева. С ней приближаются вьюги, с ней идёт, мягкими медвежьими шагами, пурга. — Я пришёл за своею невестой, о Королева. Твои ветры похитили её у меня, заставили пуститься в путь. Возлюбленный её в горе, отец её безутешен… Девушка прерывает Йохана. — Я не верю тебе! — хмурится она, — Не верю, что так ты её любишь! Спору нет, ты был в опасности по пути ко мне, но сознавал ли ты это? Не говори этих пустых речей, но заставь меня поверить в искренность твоих слов! Скажи мне, что любишь её, ни произнеся ни звука!       Королева громко хлопает в ладоши и в зал врываются снежные вихри, танцуя вокруг неё и Йохана. Со вторым хлопком они принимают личины абсолютно одинаковых девушек. Черноволосых, улыбающихся, в одинаковых меховых плащах. Все — один в один Эсса. Застывшая девять раз в одной позе. — А теперь узнай её. Сердцем! — приказывает Королева Зимы и встаёт в круг. Она жадно ловит движения человека, растерянно глядящего в знакомые-незнакомые лица одной единственной возлюбленной.       Девичьи руки на миг теплеют, самоцветы звенят в белых косах, но Йохан снова проходит мимо, не слушая стука своего сердца, не понимая его. — Эсса! — бросается он к фигурке справа от неё, минуя Королеву, у которой едва заметно трясутся губы. Фигурка тает в объятиях юноши, исчезая. — Неверно, — отчеканивает она, враз заледеневшая, и отворачивается, выходя из круга, — Приходи по весне. Может быть тогда ты узнаешь её, — ядовито цедит она. — Ты… Ты обманула меня! — вскидывается охотник, — Ты не показала мне её! — Ошибаешься. Хочешь, сыграем снова? — повинуясь велению своей королевы, в зал вступают девять медведей, и девушка занимает своё место среди них. — Узнай её без слов, — с отчаянной надеждой, скрытой за любопытством, молит она. Теаерь Йохан выбирает медведя по левую руку от Королевы Зимы. И тот уносится от него позёмкой. — Хочешь я расскажу тебе, как узнать твою любовь? — тянет она. Охотник соглашается. И тогда ему поют ветры, воет вьюга, трещит лёд одним голосом — лишь её, звонким и мягким, сильным и властным: — Знай, юноша, что Королева Зимы носит в своей груди только самое сильное сердце. А с ним — самое неугасимое и яркое пламя, чтобы не замёрзнуть в ледяном дворце насмерть. Теперь узнаешь ты свою любимую? — почти кричит она, зовя к себе девять ослепительно-белых лебедей.       Птицы тоскливо кричат, распахивают широкие крылья и изгибают шеи, пока Йохан, метаясь по кругу, как затравленный зверь, пытается понять, от чьей груди идёт самый сильный жар. — Она! — указывает на птицу юноша. И та разбивается на сотни ледяных осколков. — Твоя возлюбленная была здесь. Не моя вина, что ты не узнал её, охотник, — отворачивается и закрывает глаза Королева Зимы, — Зачем теперь ты идёшь за мной? Я не сделала тебе зла. Оставь меня, а по весне к тебе вернётся твоё!       Она знает, что сейчас упадёт на пол, упадёт и зальёт его своей кровью, потому что охотник достаёт кривой нож, обагрённый кровью медвежьей.       Йохан, глаза которому застила ярость, бросается на хрупкую фигурку, поникшую плечами, и рубит, колет, режет её, побеждая, словно зверя, в попытке снять чары, вепнуть утерянное.       И только когда светлые глаза закрываются навсегда, волосы чернеют, а на белоснежной коже, как на платье, Йохан видит алые капли крови, тогда юноша понимает, что он натворил.       Он воет, словно раненый зверь, прижимает к себе бездыханное тело возлюбленной, рыдает и молит проснуться, кается, просит прощения.       Стены ледяного замка падают, едва не погребя Йохана вместе с девушкой под собой, но последний медведь, уходящий из своей берлоги вытаскивает охотника за собой.       Эсса остаётся лежать в своей сияющей ледяной гробнице, бездыханная, но спокойная.

***

      Старик Йохан плачет, куря свою трубку. Снова кается, просит прощения у звёзд и луны, просит прощения у Королевы Зимы, о которой сложили красивую детскую сказку. Эсса незримой тенью, вечно спокойная, вечно молодая, приобнимает жениха, так и не ставшего ей мужем.