perfect performance.

      У Уэнсдей обострённое чувство справедливости, наличие нескончаемого запаса аргументов и уверенности в собственной правоте. У Ларисы — тысячи отговорок, куча необъяснимых фокусов и отсутсующее присутствие в моменты резкой необходимости.       — А Вы уверены, что Ваша возлюбленная была бы рада подобному решению? — Уэнсдей немного тянет руку из-под чужой, но Лариса лишь усиливает хватку.       Лариса касается, пока возможно, и думает лишь о том, что здорово было бы оказаться ровесницей Уэнсдей — чтобы строить несбыточные планы и счастливо смотреть в будущее, желать завести общего кота и просто чувствовать так, как можно только в юношестве.       Уэнсдей не хочет лишать себя возможности провести этот вечер здесь, в компании Ларисы, которую под воздействием алкоголя потянуло на неожиданной силы откровения.       — Её здесь сейчас нет, к тому же я не собираюсь ничего неприличного делать с тобой. Лучше уж продолжить наше состязание за звание «Мисс сарказм», чем провести остаток ночи мучаясь от обычной головной боли, а с утра встать с ощущением похмелья и отсутствием сожалений, — Лариса тянет Уэнсдей обратно на пол и не встречает сопротивления.       Уэнсдей тяжело смотрит в голубые глаза, выявляя оттенок сегодняшнего настроения, вновь отворачивается спиной и сжимает челюсти поплотнее — эта Лариса Уимс, у которой хроническая непереносимость любого из семейки Аддамс, становится слишком непонятной.       Уэнсдей не может считать мотивов её поведения, не может выстроить последовательность действий, не может отказать, хотя раньше ни с одной из подобных проблем не сталкивалась.        Уэнсдей смотрит так, что Ларисе вспоминаются все жизненные катастрофы и стихийные бедствия — айсберги, разбивающие вдребезги несчастные корабли, ураганы и извержения вулканов.       Уэнсдей смотрит так, что Ларисе до безумия хочется вспороть вдоль ребер свою грудную клетку и отдать всё живое и бьющееся, опрокинуть небо и бросить к хрупким ногам всё, что есть на нём и то, что за его пределами.       — Могли бы признать, что Вам просто нравится моя компания, — Уэнсдей глубоко, но бесшумно вдыхает, старательно отпечатывая на подкорке сознания запах духов, явно новых и настоянных на чём-то знакомом.       — Примула, флоксы и ваниль. Может, ещё корица. Признайтесь, хотели отравить меня сладостью аромата? К сожалению, план провален, но Вам к лицу эта приторность, — Уэнсдей окончательно расслабляется, полностью опираясь на спину Ларисы и чуть прикрывает глаза.       Перешептываюшиеся треском дрова должно быть превращаются в угольки; Уэнсдей ощущает такое же тление внутри себя.       Клееная неоднозначность отношений между ними нависает над академией грозовым облаком. Штормовое предупреждение: будьте осторожны, возможно обострение между двумя особами женского пола, ветер юго-западный, двадцать метров в секунду.       — Не думала, что в обычных растениях ты разбираешься так же хорошо, как и в хищных, — Лариса прекрасно чувствует, что Уэнсдей обмякла, и позволяет себе отзеркалить её действия несмотря на разницу в росте, — Даже не думала причинять тебе вред. Если бы хотела, это было бы что-то более изощренное.       — Какая она? — неожиданно спрашивает Уэнсдей ещё раз, до кровотечения расковыривая возникшую из ниоткуда душевную болячку.       Потому что это приятно: методично растравливать то, что ещё осталось от души, до окровавленных пальцев раздирая еле успевшие зажить ранки.       Уэнсдей не видит, но ей кажется, что Лариса улыбается — грустно отчасти и чуть склоняя голову, это вполне можно почувствовать.       Уэнсдей не понимает, когда её чувствительность стала чувственностью и неожиданно обернулась против всех выстроенных принципов.       — Банально, но не такая, — Уэнсдей кажется, что Лариса вот-вот сорвётся с крючка, на котором висит, и начнет описывать её, вспоминая все мелочи, связанные с её мрачным образом жизни.       — Изредка носит едва-едва сладкие духи, обычно предпочитает что-то более резкое и стойкое. Делает, что взбредёт в голову, и это иногда раздражает, — Лариса чуть поворачивает голову, желая выловить чужой взгляд.       Уэнсдей сильнее отворачивается, ощущая необходимость скрыть происходящее в голове месиво.       Уэнсдей практически не носит парфюм: от неё пахнет грубостью кожанки, кладбищенским ветром и фривольностями взбалмошных решений.       Сердце, неожиданно найденное в груди, готовится сгнить и кануть в пропасть.       Настоящая Лариса предпочитает отсутствие фамильярности, атлас и бархат, обрамляет статность фигуры брючными костюмами, старается укладывать волосы так, чтобы они не закрывали лица.       Настоящая Уэнсдей предпочитает, кажется, все те противоречия, что собраны в потрёпанной душе Ларисы.       — А внешне? У Вас есть какой-то типаж? — Уэнсдей старается не потерять эту волну откровений и вытянуть из Ларисы как можно больше, чтобы наверняка исключить себя из возможных кандидатов; к радости или к сожалению — трудно сказать.       — Если честно, есть, но она в него абсолютно не вписывается. Это просто произошло, — Лариса разворачивается и укладывается на спину.       В моменты, когда диалог прерывается, тишина становится такой ощутимой, что, кажется, можно прикоснуться к ней подушечками пальцев, пощекотать нервы, разбрасывающие по сторонам необдуманные действия.       Благо, уборщица невероятно качественно выполняет свою работу, и бояться, ложась на пол, совершенно нечего: разве что сумасшедший таракан вдруг решит забрести в гости.       Уэнсдей ложится на небольшом расстоянии, но на бок; внимательно разглядывает лицо Ларисы, но оно полностью расслаблено, и выявить что-либо по нему не предоставляется возможным.       — Она светленькая, но глаза тёмные. Дрожь берёт, когда смотрит долго, а если она не смотрит долго, то не смотрит вообще, — добавляет Лариса.       После этой фразы молчание снова затягивается. Уэнсдей сохраняет неизменное выражение лица, говорящее об абсолютном безразличии, но при этом ощущает саднящий привкус горечи под ложечкой языка.       Чего Уэнсдей вообще ожидала?       Ларисе наверняка по вкусу стабильность и умеренность, а не вспышки агрессии с примесью извечных издевок.       Уэнсдей не знает, как сильно способно искажаться пространство и время, когда она существует по законам Ларисы; банальность непроизнесенных клишированных фраз о бесконечности разъедает потрескавшиеся губы и заставляет их пылать.       Уэнсдей на секунду ловит себя на мысли о том, что лучше бы губы пылали от поцелуев — и тут же одëргивает себя, давая сильную оплеуху.       Уэнсдей с её специфическими понятиями о человеческих чувствах вряд ли когда-нибудь сможет ужиться с воплощением сочувствия и добра.       Поддаваясь неожиданному импульсу, Уэнсдей тянется пальцем к смазанному контуру алых губ, пытается вернуть чёткость очертаний, невесомыми движениями стирая чуть съехавшую помаду. Лариса закрывает глаза, почти жмурится и с определëнным трудом цепляет тонкое запястье, отстраняя его от лица.       — Наверное, тебе и вправду пора, Аддамс, — со сбоями шепчет Лариса, прерывая возникшую в кабинете тишину.       Разочарование в глазах цвета шотландского виски разбавляется льдистой, почти оскольчатой сдержанностью.       Уэнсдей уходит молча. Кажется, череда её побед неожиданно прервалась.

//

      Лариса разбирает лежащие в кучках бумаги, видит конверт, отливающий в розовато-фиолетовый, улыбается и откладывает его по левую руку.       Смотрит на часы и удивляется: уже около половины третьего, а Уэнсдей всё ещё не явилась к ней в кабинет с очередной идеей наиболее гуманного геноцида и не разнесла при этом половину академии.

Странно?

Определённо.

Есть ли у Ларисы желание узнать, каким образом развлекается притихшая Уэнсдей?

Страшное.

      Причём, во всех смыслах страшное, ведь если Уэнсдей нашла настолько качественное развлечение, что протянула без визитов аж до полудня, то даже связей Ларисы не хватит, чтобы отмазать такое невероятное преступление и разобраться со всеми последствиями.       Хотя, зачем отмазывать, если можно поучаствовать в веселье и после просто прибрать за собой лёгкий беспорядок?       Прятать трупы было бы куда веселее, чем утопать в очередной стопке бумажной волокиты.       И не успевает Лариса придумать место для первой жертвы, как все её теории заговора неожиданно рушатся; Уэнсдей влетает в кабинет и выглядит при этом так, словно её трижды побили, ограбили и выбили какую-то часть мозгов.       Насчёт последнего Лариса ещё бы посомневалась: может, не часть, а сразу целиком.       И даже этот вид не сделал её менее привлекательной. Только запах странноват, на любителя — а Лариса, вполне возможно, одна из таких. Правда, посетить душ Уэнсдей явно не помешало бы; отчётливый запах какого-то химиката больно бил по рецепторам.       — Ну? — Уэнсдей скрещивает под грудью руки, выдвигая претензию.       Нарушение личного пространства и душевного спокойствия Ларисы становится вторым хобби для Уэнсдей, но даже не из принципиальности, а, скорее, из вредности. Уэнсдей раздражает наличие сосредоточения такого коллосального количества могущества в руках Ларисы.       Лариса изгибает бровь в абсолютном непонимании: чтобы даже при условии собственного молчания умудриться не угодить Уэнсдей Аддамс, нужно очень постараться.       Или просто быть Ларисой Уимс, тут уж как повезёт.       — Что это значит, «ну»? — вопрошает Лариса, заинтересованно подпирая ладонью голову, стремящуюся отвалиться от превышения интеллектуальности в происходящем диалоге.       — Нормальные люди интересуются, что случилось, если к ним вдруг приходят в подобном виде, — Уэнсдей чуть жмёт плечами, приглаживая чëлку и с ногами усаживаясь в кресло, не заботясь о сохранении и поддержании чистоты, — С каждым разом я всё больше разочаровываюсь в Вашей книжке для юной леди. Или как её там? Нужно подарить Вам самое свежее издание с наиважнейшими правилами этикета, — Уэнсдей откидывается на спинку кресла и переводит дыхание.       Взгляд Уэнсдей на секунду перескакивает на стол, и вместе с привычными глазу белеющими бумажками замечает конвертик тошнотного бледно-розового цвета. Ладони непроизвольно сжимаются в кулаки.       Какая прелесть, возлюбленная Ларисы Уимс не является плодом шизофрении!       — Осознание того, что видок у тебя не очень, максимально уместно, — Лариса язвит в ответ и следит за траекторией чужого взгляда. Улыбается шире, когда замечает, на что конкретно таким испепеляющим взглядом смотрит Уэнсдей, — Боюсь, сборника правил о том, как читать твои повадки, которые ты умело маскируешь под видом этикета, не существует в природе, — Лариса с лёгкой улыбкой касается конверта, откладывая его ещё больше в сторону, чтобы не мешать концентрации.       — Вам не стоит расстраиваться на этот счёт. Видимо, в силу возраста память подводит, мисс Уимс... — Лариса с непониманием ожидает завершения логической паузы, — Я ведь умею писать и справлюсь с составлением рекомендаций по поведению, — поясняет Уэнсдей, пока Лариса поджимает губы, поднимается с кресла и собирается что-то сказать, но в дверном проёме вырисовывается Торнхилл, говорящая о срочной необходимости присутствия директрисы при очередной драке оборотней.       Лариса просит Уэнсдей немного подождать в кабинете, идёт решать взрослые дела, от которых порой голова идёт кругом, а по возвращении не находит ни Уэнсдей, ни злосчастного розового конверта.       Причин для головной боли явно становится на одну больше.

//

      Уэнсдей сидит над злосчастным конвертом и не понимает, зачем вообще забрала его.       Уэнсдей не понимает происходящей внутри неё бури.       Уэнсдей боится, что рябь, бежавшая изредко по океану её внутреннего спокойствия, теперь накроет оглушительно высокой волной.       Наплевав на сохранение тайны переписки и всë-таки распечатывая конверт, Уэнсдей торопливо бежит глазами вдоль строчек. Впрочем, содержание письма по оттенку розовизны ещё более яркое, чем его оболочка; кроме приступа рвоты Уэнсдей отмечает в себе желание убить отправителя.

«Дорогая Лариса,

Спасибо, что написала мне пару дней назад. Я думала, что у тебя вовсе не осталось времени, но ты сумела выкроить минутку на ответ. Я очень рада, что ты получила мой подарок в честь грядущего дня рождения и, более того, уже поблагодарила за него. Мне в радость радовать тебя, как бы банально это не звучало. С нетерпением жду нашей следующей встречи, Искренне твоя»       И вместо имени довольно многозначный отпечаток губ, пересекающий отчасти нижние строки письма, небрежно размазывающий чернила.       Уэнсдей морщит нос, запечатывает конверт, желая его уничтожить, но понимает, что нужно вернуть его на место.       Лариса теперь точно знает, что это её рук дело, и вряд ли окажется настолько отстранëнной, что не предположит о существующем внутри Уэнсдей неравнодушии.       Даже движущееся к логическому завершению дело с хайдом не удовлетворяло; к тому же, недавний разговор с Ларисой всë-таки дал о себе знать.       Произошедшее несколько недель откровение казалось теперь неуместной и искореняюще неправильной слабиной. Хотелось то ли оправдаться, то ли до конца жизни объявить забастовку, забившись в самый тёмный и неприметный угол академии.       Будто всё произошедшее было нелепостью, произошедшей из-за помутнения в условиях обыденности ясного ума. И причина подобных искажений была очевидна, а имя ей — Лариса Уимс.

//

      Когда Уэнсдей приносит письмо, на столе, за которым с невозмутимым видом восседает Лариса, снова лежит конверт, похожий на канувшего в лету предшественника.       — Что это? — словно не понимая, откуда взялся у Уэнсдей розовый клочок бумаги, интересуется Лариса.       — Пересмешник весточку на хвосте принёс от Вашей воздыхательницы, — кладя письмо на пустое место, Уэнсдей обходит Ларису со спины, заставляя тысячи мурашек разбежаться вдоль позвоночника, — Не забудьте убедиться, что прочтете его, — склоняясь к Ларисе, Уэнсдей убедительно на ухо нашëптывает указания, ладонями обхватывая чужие плечи.       Лариса ведёт головой, делая вид, что разминает мышцы шеи, а ничуть не пытается избавиться от девичьих ладоней, прожигающих плоть и уничтожающих её изнутри.       Неожиданно перед глазами начинают мелькать образы. Уэнсдей цепляется пальцами за ткань платья, старательно разбирается с происходящим, пытаясь выцепить суть. Вспышки застилают поле зрения; Уэнсдей видит знакомые глаза и видит в них явную угрозу, но всё ещё решительно ничего не понимает.       Отстраняется от Ларисы по обыкновению резко и с долей сухого скептицизма во взгляде, проводит языком по губам и спешно удаляется из кабинета, лишая себя необходимости что-либо объяснять.       Лариса, не ожидавшая иного исхода событий, всë-таки тянется к запечатанному конверту, делает на его уголке небольшой надрез, чтобы открыть как можно аккуратнее.       Содержание конверта вовсе не похоже на обложку: оно далеко не розовое и прекрасное; чёрными буквами, готическим курсивом выведено уверенное:

«Я всё знаю».

      А в конце улыбающийся смайлик и отпечаток чёрной помады; более очевидных автографов современность ещё не придумала.       Однако и Лариса ещё не смогла понять: что же всë-таки знает Уэнсдей?