perfect performance.

      Уэнсдей смотрелась угнетающе бледной даже на фоне отвратительно белых простыней, слепящих, раздражающих роговицу своей неестественной чистотой. Несмотря на устойчивость организма к ядам, врачи, сделавшие всё, что было в их силах, не давали никаких гарантий, и Ларисе от этого с каждой секундой становилось лишь хуже.       Да и вообще, как люди должны чувствовать себя в подобных ситуациях? Казалось бы, подобный подвиг словно сошёл со страниц мыльного романа из категории литературы для одиноких дамочек за пятьдесят, но только вот отчего-то в подобных жалких книжонках дело кончается не свадьбой, которую гуляют ярко и громко, целую неделю, а поминками рыцаря.       Может, дело в том, что подвиг совершён вовсе не тем, от кого его можно было ожидать? Антагонист, неожиданно принимающий решение в пользу добра и жертвующий ради него собственным благом — тот ещё сюжетный поворот.       До тех пор, пока Ларисе не вкололи успокоительное, её продолжало лихорадочно трясти, несмотря на то, что в состоянии шока она этого практически не замечала. Теперь же слезы просто катились по щекам непрекращающимся потоком, вызывая нестерпимый зуд и покраснение слизистой.       Запах хлорки и смешанных друг с другом медикаментов провоцировал и без того неслабую тошноту, не менее раздражающим эффектом обладало ощущение жалости к себе.       Лариса прекрасно знала, что не ей, а Уэнсдей сейчас действительно плохо, но при этом не могла избавиться от бесконечного чувства вины, соединенного с попытками доказать не меньшую высоту степени собственных страданий.       Понять такое, наверное, было бы сложно; правда, это вряд ли волновало Ларису, судорожно подыскивающую себе оправдания и одновременно с этим пытаясь вспомнить самые сильные таблетки на травах для снятия стресса.       Уэнсдей находит всё более новые и изощрённые способы заставить Ларису переживать, и вскоре травой для успокоения вполне может стать косячок марихуаны.       Если бы она была чуточку внимательнее, если бы она была чуточку доверчивее, если бы она была чуточку менее упëртой, если бы она была...       Да какой бы она ни была, всё обязательно катится к чертям! Лариса всегда была идеальной и правильной, соблюдала закон, поддерживала порядок, и что из этого вышло?

Ничего хорошего.

      Сложившаяся ситуация была не просто далека от идеала, а вовсе антонимична его определению.       И даже если бы Лариса была чуточку меньше собой, Уэнсдей осталась бы стоять на своём. Чёртов юношеский максимализм! Или...

Уэнсдей ценила её?

      От существования этой нелепой мысли становится не по себе. Каждую секунду Лариса возвращается в тот момент, когда в робкой атмосфере спокойствия в кабинете сказала, что влюблена в кое-кого, но совершенно точно не в Уэнсдей. Тяжесть обстоятельств и ответственность за сделанное и сказанное необдуманно ложатся на совесть неподъëмным грузом.       Количество приборов, так или иначе присоединëнных к Уэнсдей, ужасало, как и больничная обстановка в целом. Лариса терпеть не могла врачей и всё, что связано с болезнями, поэтому каждая минута нахождения рядом с бессознательным телом становилась для неё ужаснейшей пыткой.       Мерное тиканье пульсометра давило на голову и превращалось в мигрень, играющую альтернативный рок в висках, связанную вдобавок со стрессом и хроническим недосыпанием.       — Мисс Уимс, — миловидная медсестра осторожно зашла в палату, чуть неловко улыбаясь.       Лариса рефлекторно растянула губы в жалкое подобие улыбки и кивнула вместо приветствия, хотя вряд ли была способна принимать и усваивать информацию, которую ей собирались сообщать.       — Да? Да, я слушаю Вас, — не выпуская холодной ладошки из своих рук, Лариса вновь активно кивает, пытаясь резкими движениями вытрясти из своей головы совершенно все мысли, потому что не хочет, чтобы бóльшая их часть материализовалась.       — Вы почти час так сидите. Мы, конечно, не вправе ограничить Вас, но это не поможет ни ей, ни Вам, — девушка подходит и мягко проводит ладонью по ссутулившейся спине, — То, что было в Ваших силах, Вы сделали. Вы привезли еë к нам. И теперь это только её борьба, её тела и концентрированной белладонны, один на один. Яд не успел нанести сильное поражение и основные органы практически не повреждены его токсином, но делать прогнозы сложно. Вам лучше пойти отдохнуть. Мы сообщим Вам, если что-то вдруг...       Лариса встаёт резво и быстро, оставляет на макушке Уэнсдей едва заметный поцелуй и стремительно вылетает из палаты, почти сбивая с ног удивлëнную медсестру. Информация действительно оказалась доходчивой и очень даже полезной.       Лариса чувствует себя страшно и тошно, Ларисе нужно было услышать то, что сказала эта девушка, вполне возможно работающая практиканткой на полставки, но уже рассуждающая довольно здраво.       Практически выбегая из здания больницы, Лариса жадно глотает губами свежий воздух, с определёнными усилиями сдерживает очередной приступ истерики и садится за руль, обещая своей негодующей совести, что завтра обязательно приедет.

//

      «Завтра» выдалось на удивление затяжным.       Лариса с удовольствием преодолела тысячу километров документации, пару десятков споров с обучающимися и даже несколько встреч с родителями, но всё ещё не могла пересилить животный страх перед собственным бессилием в стенах противного белого цвета, от которого болели глаза.       Этот страх был ужасен, тягуч, непрогляден абсолютно и кошмарно невыносим. Все самые плохие слова и ассоциации, которые только были у Ларисы, автоматически связывались с ощущением постоянной тревоги и невыносимой боязни видеть Уэнсдей...       Какой? Полумертвой? Это еë нормальное состояние.       Пустой? Частое явление, если не постоянное.       Спящей? Это физиологический процесс, вполне естественный, пусть и затянувшийся сейчас на более длительный срок.       Должно быть, Лариса и сама не могла до конца понять, чего именно боится.       Лариса просыпалась с мыслями о неизбежности конца и засыпала с мыслями о неизвестности и необъяснимой силе рандомных факторов и обстоятельств.       Лариса каждый раз дëргалась к телефону в надежде услышать простое «Она пришла в себя, поздравляем», но от затяжного ожидания в её душе всё больше становилось тёмного и мрачного, жаждущего истины, готовящегося к «Мы сделали всё, что было в наших силах. Приносим искренние соболезнования».       И Лариса считала, что её жизнь на этом закончится, схлопнется до размеров микроскопических частиц.       Лариса искренне верила, боялась во что-либо верить и от собственной веры страдала.

//

      День силы наступил неожиданно даже для самой Ларисы и был скорее символической датой, чем реальным поводом порождения изменений.       Семнадцатое декабря стало (бы) трёхмесячной годовщиной — Лариса сомневалась, что это слово уместно использовать, но в последние дни сомнений в её жизни стало чересчур много — пребывания Уэнсдей в Неверморе. Видимо, в душу Ларисы она тоже успела нанести парочку значимых визитов, раз подобная мелочь непонятным образом отпечаталась в памяти.       На самом же деле Лариса просто успела подготовить себя к мысли о том, что Уэнсдей выглядит гораздо бледнее, чем обычно, и (пока) не может съязвить в ответ; на это ушло две недели одиноких истерик, тонна разбитой в порыве срыва посуды, и...       И простое принятие пришло после всех этих манипуляций, которые помогли прожить гнев и боль, вселенскую обиду и ряд иных нелицеприятных чувств.       Лариса постепенно приняла тот факт, что что-то может совершенно не зависеть от неë, от её желаний и чувств. Как человеку, который долгое время обладал властью над многими людьми и вещами, путь этот дался Ларисе не без приложения титанических усилий.       И вот теперь она стояла рядом с больничной койкой, немного нервно сжимая в руках дурацкого плюшевого воронëнка — самое подходящее и самое чёрное с полки чудаковатого магазинчика, на который Уэнсдей успешно спихнула кражу собак какое-то время назад. От этих воспоминаний на лице Ларисы проскальзывает грустная улыбка.       — Здравствуй, Аддамс, — голос тихий и осип в считанные секунды; Лариса готова поспорить на всё, что имела: будь она чуть громче, в звучании бы тотчас появился жалостливый надрыв, как у героинь мелодрам и турецких сериалов.       Вороненок был уютно устроен на тумбу рядом с небольшими часами серого цвета и принял охранный пост с достоинством, будто расправив свои смоляные перья.       Только вот в ответ Ларисе лишь мерно пищит аппарат, отвечающий за измерение пульса и прочих жизненных показателей.

      И всё.

      И никакой тебе реплики из разряда «Неужели у меня такое сложное имя» или «Взгляните в календарь и прочитайте четвертый день в любой из недель».

Ни

че

го.

      И эта пустота с каждой секундой всё больше пробиралась в нутро Ларисы, ежедневно сгущаясь и превращаясь в тьму — вязкую, непроглядную, гнетущую. Это было похоже на разводы от нефти на морской глади близ промышленных предприятий; Лариса ещё никогда не чувствовала внутри столько токсинов.       Казалось, что из цепких рук отчаяния не удастся выбраться. Оно с чувством удовлетворения дробило ей кости, вызывая нестерпимую боль. Белый шум не прекращал вызывать мигрени, пока Лариса смиренно сидела над ещё менее живым, чем обычно, телом Уэнсдей.       — Мисс Уимс, мы очень рады видеть Вас вновь, — от каждой медсестры, попадаюшейся на пути, слышится эта заученная реплика.       Как будто это хоть сколько-нибудь имеет значение, рады ей здесь, или нет! Если бы за всю ненависть мира можно было бы вернуться обратно, Лариса согласилась бы принять этот удар на себя, ничуть не задумываясь.       Какая радость может быть в стенах больницы? В жизни, резко потерявшей смысл, Лариса успела разочароваться настолько, что стала проникаться некоторыми положениями философии Уэнсдей.       На все обращённые к ней жалостливые улыбки Лариса отвечала неохотно, едва дергая уголки ярко накрашенных губ вверх. Сколько бы она не пыталась себя пересилить, искренности в её мимике стало заметно меньше, как и эмоций в целом — страх буднично сменялся тоской, она уступала пьедестал грусти, а та с удовольствием приводила к штурвалу настроения неуверенность и апатичность.       И началась в жизни Ларисы совершенно новая фаза, вполне логично следующая за избеганием: фанатичная одержимость.       Лариса всегда заезжала с утра, тщательно проверяла, свежее ли у Уэнсдей постельное бельё, ставила в вазу рядом с больничной койкой новый пышный букет цветов, аромат которых отдалённо напоминал запах её собственных духов и наполнял всю палату в течение дня.       Конечно, Лариса не особо верила, что Уэнсдей на данный момент что-то слышит и чувствует, как утверждали все врачи, но если вдруг это так, то эта мелочь могла бы давать ощущение, что она никогда не находится одна.       Лариса обязательно заезжала в обеденный перерыв, старательно переплетала темные косы, которые успели растрепаться за время её отсутствия, с усердием поправляла почти не съезжающее одеяло и крепко сжимала ледяную руку в ладонях, украдкой касаясь её губами.       Лариса не особо верила в Бога и сомневалась, что в случае его существования он бы как-либо помог Уэнсдей, но всё равно молилась на всякий случай — наверняка должна быть какая-то высшая сила, готовая ей, им, хоть чем-то помочь.       Лариса несомненно приезжала и вечером, часами читала Уэнсдей вслух книгу, которую Энид «случайно» нашла в её тумбочке в их комнате, почти воодушевлëнно рассказывала, как дела в Неверморе, и пила кофе канистрами, чтобы не засыпать во время своих длительных ночных дежурств.       И эти визиты изо дня в день повторялись, от них ощущение времени становилось всё более размытым и неправильным.       Уэнсдей должна была поправиться, должна была снова надоедать своими отбитыми авантюрами, должна была...       Уэнсдей никогда и никому не была ничего должна. Это невероятно справедливое умозаключение вызывало невыносимо сильную горечь, и ничего не оставалось, кроме продолжения посещений, муторного ожидания и горького послевкусия под ложечкой.       Лариса часто ловила себя на мыслях о том, что время, проведëнное с Уэнсдей, помогало ей ни о чëм не думать, а мыслей в голове в последние дни возникало гораздо больше обычного.       Правда, главный вопрос оставался лишь один: почему Уэнсдей решила поступить именно так, подвергая свою жизнь опасности? У неё ведь было столько грандиозных планов и несбыточных желаний, стремления бы хватило на реализацию каждого из них. А упорство, какое упорство жило внутри этой крохотной миловидной девушки! Про него и упоминать не стоит.       Ответов у Ларисы было очень много, но ни один из них не подходил под сущность Уэнсдей; она была слишком закрытой и неоднозначной, чтобы у Ларисы была возможность делать такие громкие выводы. Или это Лариса не стремилась узнать её хоть чуточку лучше.

//

      Две недели спустя Лариса вновь пришла в палату вечером, но не обнаружила Уэнсдей на койке. Внутри в то же мгновение больно кольнуло — либо ещё не успели сообщить плохие новости, либо Уэнсдей наконец стало лучше. Сердце забилось в самой настоящей панике: ни к одному из этих исходов Лариса не была готова.       Как вести себя, если Уэнсдей очнулась и что-либо помнит, и где копать себе могилу, если справиться с действием яда у девочки всë-таки не получилось?       Выходя в коридор, Лариса хватает первую пробегающую мимо медсестру за руку и так жалостливо смотрит на неё, что та всë же останавливается и готовится выслушать вопрос, несмотря на явную спешку.       — Где девочка из шестидесятой, Уэнсдей Аддамс? Её нет внутри, но никто не сообщал мне об изменениях в состоянии здоровья. Ещё в обед она была там, — Лариса наконец отпускает девушку, и та старается возобновить кровообращение после крепкой хватки, чуть встряхивая рукой.       — Мисс Уимс, у Уэнсдей случилась остановка сердца, Вам должны были позвонить. Подойдите на ресепшн за подробностями, извините, но я и правда очень спешу, — и Лариса чувствует, как ком становится поперёк горла.       Неужели в кодексе медиков нет правил о деликатном сообщении таких вещей?! Тактичность — явно не конёк этой девицы, нужно пожаловаться и... И...       Лариса просто пытается отвлечься. Придумать тысячу занятий, лишь бы оттянуть момент необходимости слушать всё что ей хотят рассказать.       Лариса не хочет идти на ресепшн за подробностями. Перед глазами всё плывёт и мечется из стороны в сторону, а сил едва хватает, чтобы вернуться в палату и сесть на пустую койку.       Лариса неторопливо ведёт ладонью по чуть смятой простыни, кусает внутренние стороны щёк до появления железного привкуса крови во рту, лишь бы не закричать изо всех сил, но вовсе не пытается сдержать слëзы, бегущие по щекам.       И плевать на тушь, плывущую вместе с прочим макияжем, на людей вокруг, на всё происходящее в мире и за его пределами, ведь собственный маленький мир Ларисы, который, как оказалось, крутился вокруг одного человека, неожиданно рухнул.       Лариса не ощущает времени и не пытается вернуться в реальность; единственной причиной дальнейшего пребывания в больнице стало вынужденное осознание того, насколько ничтожно малое количество вещей в этом мире может изменить человек собственными усилиями.       Букет, оставленный утром в углу комнаты, был ещё совсем свежий, но вид его значительно ухудшился с утра. Лариса на мгновение чувствует себя цветком, вот только пластмассовым — такие к надгробиям бы, ведь красивые всегда и не вянут, несмотря на то, что зачастую внутри пустые.       Смятение смешивается с горечью, и Лариса задумывается о том, что родители Уэнсдей скорее всего ещё ничего не знают. Вероятность встречи с Мортишей и разговора на подобную тему пугала; это Лариса не уберегла Уэнсдей, хотя обещала, что всё будет более, чем замечательно, ведь ещё не встречалось ученика, к которому она бы не сумела найти подход.       — Между прочим, повышенная влажность отрицательно сказывается на восстановлении ослабленного иммунитета, — знакомый голос прерывает бесконечные всхлипывания, и Лариса в ту же секунду вскакивает, не веря своим глазам, прижимает Уэнсдей к себе, словно она может вновь исчезнуть.       Впервые в жизни Уэнсдей отвечает на объятия взаимностью, несмотря на то, что всё ещё отчасти сердится на Ларису из-за её опрометчивости и нелепого, абсолютно детского обмана, о котором они обязательно поговорят позже, как и о многих других вещах — например, об остановке сердца, которое всё ещё работает исправно; это Лариса чувствует.