У кого в карманах лето?

Лето закончилось, Коля уехал. Голова кружится от резкого запаха сладких цветов, когда заходишь зимой в цветочный магазин. Сурепки нет. И не будет. Дазай разворачивается, выходит на улицу и спешно дышит в руки на улице, бежит домой, выходит на балкон. Сейчас темно и только фонарики голодных глаз чистого ночного неба позволяют видеть. Мерзлыми губами Осаму повторяет, какие должны быть созвездия на зимнем небе. Ветер слизывает кожу с продрогших ребер и лучезапястных суставов. Волосы в инее от дыхания, едва теплящегося за прутьями костей и сбитым метрономом сердца. Еще пять минут и он превратится в белую собаку в снегу, воющую под невидимой луной. Луна за облаком. Голодные звезды прожорливы, облизываются и своими ненасытными взглядами оглаживают Дазаевские руки. Он вдруг понимает, что фломастер давно стерся и шрамы больше не представляют собой звездное небо. Ему становится до невозможного тоскливо. Тощая белая собака воет на невидимку-луну. В детстве сначала водили к врачу, который лечил нескончаемые вариации аллергии, потом Осаму почувствовал, что так нельзя. Отец появляется дома утром и уходит тоже утром. А еще приходится таскать Осаму по врачам. Дазай неосознанно из чувства вины разодрал руки в мясо. И врач сменился. Добрая тетенька, в кабинете которой Осаму разбил белую фарфоровую вазу. Она вытаскивала из ромашек белые осколки тонкого фарфора и с сочувствием смотрела на Дазая. Ее влажные глаза-щёлки повторяли только одно: «Ты ни в чём не виноват.» А Дазай был виноват. И даже очень. Он не верил, что не виноват. Руки зажили. А дальше вы уже и без того знаете. Чувство вины заполнило всё, скопилось у горла, что захотелось блевать. Блевать, блевать, блевать, блевать столько, сколько хватит сил. И потом уснуть надолго. Только вот уснуть не вышло и проблеваться тоже. Осаму с отвращением всю ночь рассматривал свои руки. На руках звезды. И в глазах звезды. И в индевелых волосах звезды. Когда-нибудь придёт весна.