Что такое хорошо? Что такое плохо?

Меня интересует беременность и все, что с ней связано. Я хоть и женщина, но не планирую становиться матерью в ближайшие годы, да и среди моих подруг не скоро близится бейби-бум. Я со страхом и любопытством поглядываю на округлившиеся животы незнакомок, читаю ужасы в интернете, и в моих грустных рассказах всем что-то резко приспичило рожать. Для меня это экзотичная неизведанная почва, потусторонний процесс, о котором я могу еще только догадываться. Быть может, одиннадцатая серия Папаш легла на мое специфичное настроение, но в первой половине эпизода я увидела метафору на… выкидыш. То есть, смерть ребенка еще до его формального рождения. Ребенка, которого уже любили и ждали — не случилось. Это не смерть младенца, так как маленький гробик с любимыми игрушками физически можно ощупать и погрузить в землю. Это было бы беспросветное колоссальное горе. Сами понимаете, отдать Мири туда, где ей будто будет лучше и ее реальная гибель — две разные вещи. И это не несправедливый отказ в усыновлении чиновниками или органами опеки: тогда бы мы вместе с папашами испытали бы гнев, а не серую вязкую тоску. Символично, что Мири прожила с Кадзуки и Рэем почти год — здесь я вижу натянутую аналогию с девяти месяцами беременности. Ребенок же не появляется в семье через 40 недель — он внутри матери, его ждут, к нему готовятся, его планируют, он уже очень близко, к нему даже можно прикоснуться. Я ждала какой-то финальной точки, когда Мири бесповоротно станет дочкой папаш. Официального удочерения, рассказа о смерти ее биологического отца-бандюги, свадьбы… Сперва герои стали семьей, затем в этом себе признались на день спорта, и в тысячах мелочах, что были до. Финальный рывок в «долго и счастливо» и… Мисаки. Они потеряли ребенка. Вообще Папаши совмещают в себе легкий кринж и проблески гениального. Состояние, в котором прибывали парни, когда отдали Мири можно разбирать на семинарах по психологии. Потеря ребенка едва не разрушила нашу любимую семью. Интересно, что внедрение Мири в мир Кадзу и Рэя разрушило их старый, хоть и вполне успешный жизненный сценарий. Как раньше уже нельзя:"Нам держаться вместе теперь смысла особого нет.» А раньше он был? Вы вместе, потому что дорожите друг другом. Но почему они начали сомневаться в этом? Кадзуки ускользает. Высыпается, как песок сквозь пальцы. Обесценивает значение Мири в их жизни, чтобы не испытывать боль. Врет сам себе и Рэю, который в этом мире верит только ему. Момент что может претендовать на Оскар. Встреча с Мисаки у детсада. Рэй понимает, что дело плохо, когда смотрит, как его Кадзуки становится физически больно от объятий дочери и матери. Он смотрит не на ситуацию, а на то, как партнер ее видит! (начало 10 серии). Кадзу сублимирует сомнения и печаль в физических действиях — убирается, готовит, хоть и получается гадость, намеревается отослать детскую мебель Мисаки. Так и хочется сказать — нам это больше не нужно, никогда не пригодится. Показательно его «хватит!» самому себе, после находки открытки на День Отца. Он запретил себе грустить о дочери, потому что принял для нее лучшее решение. А решение принял под давлением собственной совести, умирающей Мисаки, второй Марии Магдалены, холодного логика Кью, мафии и Рэя, который привык на него полагаться, а не думать сам. Он приучил Рэя помогать ему на кухне, но не проявлять инициативу в решениях. Для Сувы, воспитанного в духе безропотного подчинения, когда семья видит в тебе оружие и биоматериал для продолжения рода, а не отдельного человека — иная позиция как слушать старшего, не укладывается в голове. Но Кадзу кажется, что Рэй как был вечным равнодушным подростком, так им и остался. Рэй получает неадекватную реакцию на свою боль. Теперь он снова сомневается, что с ним что-то не так. Огнестрел не может тосковать. «Долго ты еще киснуть собираешься, Рэй?» Столько, сколько потребуется человеку, чтобы пережить потерю ребенка, Кадзуки. И ты это знаешь! Но строишь из себя не то крутого парня, не то робота. Будто здесь не над чем грустить. Она ведь не умерла! То есть она никогда не была их до конца! Они добрались до финала на Дне Спорта, но не в реальной жизни. Он решает за двоих, что пора отбросить траур, хоть и лицемерит. А Рэй хочет послать его нахуй, но желает «спокойной ночи» и выстраивает свой режим так, чтобы спать когда Кадзу бодрствует и наоборот. Чтобы буквально жить в другой половине дня и его не видеть… И если воспринимать серию как неудачный исход беременности, то Рэй был бы мамочкой. Так как горе проявляется сильнее на его здоровье и физическом состоянии в целом. А этот побег от реальности с духом ребенка — спящий Сува в ванной с резиновой уточкой «Мири». Они встречаются, совершая ритуалы в память о потерянном ребенке. Они смотрят мультики, едят шоко-колечки. Маленькими шажками они бы пережили горе, если бы говорили о нем. Это настроение печального уминалово в темноте, когда лучшее, что вы можете сделать это быть рядом и молчать. Они нуждаются в физическом присутствии друг друга, хоть их и разделяет стол, заваленный мусором. Здесь не помочь разговорами, так как каждый про себя обвиняет напарника в случившемся. Обвиняет, хоть и дорожит им. Как раньше уже нельзя: Рэй раскрыл свою чувственную часть, Кадзу понял, что не может вывести все и всегда оставаться правым. Семья почти погибает на их домашнем балконе. Рэй: Интересно, как питается Мири… — Первая попытка за много дней словами выразить свою боль и переживания. Кадзуки: Я думаю с ней все хорошо! Не переживай! — Ебучая улыбка лжеца. Он должен переживать! И ты должен! И ты переживаешь! Ты ее отец! Не обесценивай дежурными фразами все, что вы пережили за год, тупица!!! Рэй: Я уезжаю к отцу. Он мне приказал. Живи как хочешь. — Вы доказали мне, что я не вещь. Но теперь мне проще подставиться под пули, чем мучиться. Тем более, тебе плевать, напарник. Кадзуки: Я поищу себе другое гнездо. — Бежишь под крыло отца? Какая-никакая, а семья? Кто-то кто скажет, что желать дальше?! Что ж, я один. Мне ничего от тебя не надо. Сильно. Теперь отставим тему беременности одного из папаш для фанфиком с меткой омегаверс и вникнем в новый тезис. «Папаши дружбаны» это аниме, в котором ничего не произошло. … Я серьезно! Эпически и сюжетно герои никак не продвинулись. Они не добыли Кольцо Всевластия, не пробудили риннеган, не спасли мир — они просто решили свои проблемы. Что мешало Рэю разобраться с отцом раньше? У него не было пистолета или навыков? Нет, он дошел до определенной фазы, чтобы закрыть гештальт. Сюжет всего лишь лестница, Мири проводник, Кадзу — верный напарник. Кадзуки в свою очередь приходит к разговору с Карин только через пять лет и семь серий. Ему не нужно было накопить нужной суммы или найти заклинание, чтобы воскресить жену. Ему нужно было простить себя. Эпичность закрывает логические провалы и просто создает сюжет. Все же визуал это не книга, такое трудно экранизировать. На ум приходят два примера из мною прочитанного. «Подросток» Достоевского, где Федор Михалыч просто размажет тебя и твои ожидания. Герой что-то кичиться и наводит суету страниц триста, доходит до критической точки, а после его тупо отпускает. Он начинает жить нормальной жизнью, взрослеет что ли? Его беды кажутся ерундой, а еще вчера казались веревкой, что сжимается на шее. Так же себя чувствует легендарный Холден Колфилд. А то что происходит с папашами в финале вовсе не глупо, хоть и звучит со стороны как… «Мы не семья!» «Нет, семья!» «Мы не справимся!» " Теперь точно справимся!» Они произнесли это в тысячный раз и это сработало. Это сработало так круто, что они стали такими слащавыми и скучными со своим семейным кафе, что обезопасили себя от второго сезона, который бы разрушил это произведение. Фоном стрелялки, Мария Магдалена превращается из блудницы в святую, маньяк-коллекционер не в силах написать свои последние слова в злополучный блокнот, наблюдатель Кью фонит комплексом Бога, властный отец теряет любимую игрушку и отпускает сына жить своей жизнью. Наша девочка идет в старшую школу… Это была долгая дорога, которую аккуратно сжали в лаконичный двенадцати-серийный путь, разбросав ключи от не открытых дверей в мелочах повседневности. Это была настоящая семья, в которой нам удалось пожить и почувствовать безусловную чистую любовь. Это было искусство.