Style

      Впервые они встретились совсем детьми.       Сколько им было? Кто знает. Кажется, никто из них тогда ещё даже в детский сад не ходил.       Они столкнулись на детской площадке. Мальчик по меньше стоял в стороне со своим совочком, стесняясь подойти к песочнице, чтобы сделать куличики. Он стоял в стороне, не зная, куда себя деть, и всё поглядывал на мать, которая стояла в стороне и говорила с какой-то черноволосой женщиной, не обращая никакого внимания на сына. Он был совсем один, не знал никого и всех боялся, а внутри только одно желание – сделать куличи к форме сердца, положить на него сверху ягодку рябины и принести матери, чтобы она похвалила его творение. Но, казалось, этому желанию не суждено исполниться, потому что сам он никогда не решится подойти к этой ораве детей, таких активных, таких громких, таких незнакомых.       В этот момент появился он.       Он был выше. Он был старше. Он был красивее, увереннее, сильнее, громче. Он растолкал всех детей, подошёл к испуганному комочку, который перебирал камушки, и, взяв за руку, отвёл прямо в песочницу. Он не спрашивал его имя, не интересовался его возрастом, он вообще ничего не сказал. Просто посадил в уголок и уверенно сказал:       — Лепи свои куличики, а я буду тебя защищать!       Испуганный мальчик недоверчиво тогда прищурил глаза, оглядывая незнакомца со всех сторон. Он знал, знал, что добро не делают просто так, да и этот мальчишка не был похож на Мать Терезу, о которой в те дни младший ничего не знал. Он просто знал, что люди эгоистичны, и так же, как отец говорит, давай поиграем в молчанку, чтобы поспать, так и этот мальчишка чего-то от него хочет.       — Что ты хочешь взамен?       Незнакомый мальчишка тогда сощурил глаза, улыбаясь. Он не был ошарашен, что ему задают такие вопросы. Наоборот, его это почему-то веселило, и он не стал медлить.       — Сделай и мне куличик! Я его маме отнесу.       Это было неплохой сделкой. Он любил делать куличики, а сделать один лишний – не проблема. Конечно, он не станет делать его таким же красивым, как для своей мамы, но ради благой цели можно и постараться.       Так произошло в первый раз. Потом во второй. Потом в третий, а потом ещё дюжину дюжин раз. Они встречались на площадке, куда их приводили мамы. Один делал куличики, представляя, что он повар, который готовит изысканное пирожное, а второй защищал его, играя, будто бы он рыцарь, который остерегает принцессу от неприятностей. Второй даже приносил деревянный меч, которым отгонял любопытные носы, которые мешали первому заниматься его делом. Это нельзя было назвать дружбой, скорее эдаким симбиозом: оба получали пользу от своего взаимодействия.       Правда были дни, когда второй мальчик уходил играть с другими детьми. В эти дни он даже не смотрел на стеснительного, маленького, растерянного мальчика с формочками и лопаточкой. Он бегал по площадке, катался на горке, качался на качелях, в общем делал всё, что делают другие, обычные дети. А первый был не как другие, он не был развязным и весёлым, он был закрытым и пугливым, как котёнок, которого вывели на улицу. В эти дни он ясно осознавал, что нуждался в этом симбиозе гораздо, гораздо больше, потому что ему нужна была защита, а другому мальчику – нет.       И в эти дни, когда другой ребёнок бегал с детьми, не соглашаясь на их привычную сделку, первый мальчик закатывал истерику, да такую сильную, что мать уводила его домой, краснея. И он плакал не потому, что хотел домой или боялся, а потому что его единственный защитник не хотел его больше защищать.       Так длилось долгое время, но он не сможет сказать, сколько именно, потому что в детстве дни проносятся мимо слишком быстро. В следующий раз они встретились, когда мать второго пришла в гости к матери первого. Они думали, что их дети подружились, поэтому смогут поиграть вместе, а сами они проведут время в компании чуть более осознанного человека. Они даже не подозревали, что первый был обижен на второго за то, что тот его оставил.       Когда они столкнулись вновь, он прятался, держась за материнскую юбку, выглядывая из-за неё, как котёнок выглядывает из-за спины матери. Мать тогда слегка подтолкнула его к другому ребёнку и сказала отвести гостя к себе в комнату поиграть. Он так и сделал, хотя совсем не хотел. Гость тут же завалился на кровать, смотря в потолок со звёздочками на нём, а он смотрел на защитника, как на пришельца, который вторгся в его пространство.       — Зачем ты пришёл?       — Потому что мать привела.       — Мог бы отказаться?       — А ты зачем в комнату к себе привёл?       — Мама так сказала.       — Мог бы отказаться?       Он фыркает. Этот предатель ещё и вредина. Почему мать угораздило подружиться именно с его матерью? Могла бы выбрать кого получше.       Он обиженно скрещивает руки на груди и падает на ковёр, надувая губы. Ещё никто не был с ним так груб за всю жизнь. Все холили и лелеяли единственного ребёнка, и тут появляется это! Грубое, вредное, предательское существо, которое лезет на его кровать и смотрит на его звёзды. Выгнать бы его, но матери точно не понравится, если он вновь закатит истерику. Можно ведь и от отца получить, тот ведь не был так уж мил со своим сыном, считая, что из него должен вырасти достойный мужчина, а не плакса.       — Почему у тебя звёзды на потолке?       — Не хочу с тобой говорить.       — Почему?       Он злобно зыркает на собеседника. Неужели тот и впрямь не понимает?! Глупый этот мальчишка ко всему прочему. Не только предатель, так ещё и дурак.       — Потому что ты меня бросил, а должен был защищать!       Фыркает, насупившись, и отворачивается. Гость слезает с кровати и садится напротив него так, что заглядывает прямо в глаза, да так близко, что хозяину комнаты приходится отвернуться в другую сторону.       — А, так вот в чем дело. Что ж, торжественно клянусь, что всегда буду тебя защищать!       Он щурится, не веря словам мальчишки, но тот даже прикладывает руку к сердцу, чтобы доказать свою преданность, как в старину делали рыцари.       — Не шутишь?       — Не шучу.       Они долго смотрят друг на друга, пока не начинают смеяться, как умеют смеяться только дети, беззаботно и радостно.       — Как тебя зовут?       — Козуме Кенма.       Стесняется, краснея. Раньше его именем никто не интересовался, а теперь… странный всё-таки этот мальчишка, на рыцарях повёрнут и дружить хочет с кем-то таким странным и неуверенным в себе. Мог бы кого получше найти, а вот нет, сидит здесь и им интересуется.       — А тебя?       Звучит тихо и неуверенно, но в тишине комнаты оглушает, ударяя по ушам, и тот отвечает, не задумываясь:       — Куроо Тецуро.       Так они и становятся друзьями. Лучшими друзьями.       И Куроо относится к своему обещанию со всей серьёзностью: никогда не бросает, никогда не оставляет, никогда не забывает. Неважно, сколько друзей у него появляется с течением времени, он всегда ходит вместе с Кенмой, словно тот так и остался его принцессой, которую нужно защищать. Неважно, куда они ходят, Тецуро никогда не отходит от Козуме, а, если отходит, всегда находит путь обратно, словно корабль, который вновь и вновь приплывает в родной порт. Неважно, что время идёт, они растут, обещания забываются, как и обиды, Куроо всегда здесь, ходит рядом, за руку держит, помогает с домашкой. Неважно, что они находят новых друзей: Тецуро теперь тусуется с сумасшедшим Бокуто, и они сбегают от полиции, когда изрисовали музей граффити; а Кенма переписывается с рыжим мальчишкой из Карасуно каждый день – потому что в итоге, в самом конце дня, они навещают друг друга, чтобы рассказать, как прошёл их день.       И они растут вместе, не оставляя друг друга ни на секунду. Куроо здесь, когда увлечение рисованием Кенмы сменяется на любовь к видеоиграм, и он начинает слегка злоупотреблять этим. А Козуме здесь, когда Тецуро находит для себя волейбол, и он даже сам начинает играть, только чтоб не отставать от своего друга детства, только чтоб у них всегда было что-то общее, только чтоб всегда быть рядом с черноволосым капитаном. И вот они уже сидят в гостиной дома родителей Кенмы, совсем взрослые, и Куроо смотрит одну из документалок по волейболу, а Кенма играет в Зельду на приставке.       Проходит добрых одиннадцать лет.       Кенма сидит в своей комнате, пробуя новую игру, как другие пробуют еду. Он рассматривает её с разных сторон, начиная с геймплея и заканчивая цветами, которые сменяют один другой на компьютере. На коленях сидит кошка и мурчит, на столе стоит четвертая кружка кофе, которая уже совсем скоро закончится и придётся выйти за пределы убежища, чтобы сделать новую, на плечах находится плед, на носу – очки, которые ему прописали совсем недавно, потому что он нещадно посадил зрение, а пальцы в носках смешно отбивают ритм. Но, когда звонит телефон, Козуме немедленно отвечает на звонок, потому что на экране тут же высвечивается самая глупая фотка Куроо рано утром с самой ужасной на свете прической (как описал это сам Тецуро), которую связующий сделал, когда друг у него ночевал. И Кенма полностью обращается в слух, когда на другом конце провода именно он.       — Да, Куроо? — Говорит это, высунув кончик языка изо рта, потому что злодей никак не сдаётся.       — Что делаешь? — Его голос звучит очень счастливо, как и всегда. Такой он, Тецуро, счастливый и глупый, как годы тому назад, когда Кенма его только встретил.       — Домашку делаю, — врёт. Врёт, потому что это весело, врать кому-то, кто и так знает правду.       — Не ври, я слышу звуки игры, — фыркает и наверняка закатывает глаза прямо сейчас. — Готов поставить 1000 йен, что новый God of War проходишь.       — Ну а зачем тогда спрашивать, если знаешь?       — А зачем бы тебе врать?       Кенма фыркает и закатывает глаза, потому что из-за Куроо вновь проиграл.       — Ты за этим мне позвонил? Чтобы просто спросить, чем я занимаюсь? — Нажимает кнопку «начать заново» и обращается в игру, пытаясь не так сильно отвлекаться на друга, но это сложно, когда на другом конце провода именно он.       — Нет. Сюрприз есть. Спускайся вниз.       — Куроо… — стонет эти слова, откидываясь назад. — Ты не можешь принести мне этот сюрприз?       — Мне придётся пробить стену машиной, — говорит это, посмеиваясь.       Кенма моментально ставит игру на паузу, полностью обращаясь в слух.       — Тебе купили машину?!       Он улыбается, потому что Куроо все уши ему прожужжал, что наконец-то получил права, а ездить так и не на чем. Это было мечтой его лучшего друга с тех самых пор, как он узнал про существование машин. Всегда говорил, что когда-нибудь будет разъезжать по улицам Токио на собственной машине. И вот это исполнилось… даже поверить сложно.       — Не совсем. Отец отдал свою старую машину.       — Это хорошо? — Не совсем понимает, как реагировать правильно.       — Конечно, Кенма! Это просто отлично!       Козуме сидит пару секунд в раздумьях. Игра, конечно, выглядит очень привлекательно, но Куроо и его исполнившаяся мечта… это просто нельзя проигнорировать.       — Хорошо, уже спускаюсь.       Кенма накидывает толстовку прямо на футболку, в которой спит, и в пижамных штанах спускается вниз. Единственное, что он берёт с собой, это телефон, в котором есть пара не самых скучных игр, чтобы занять себя, если станет совсем невыносимо. Всё остальное он оставляет дома, потому что всё остальное ему не понадобится, ведь он будет с Куроо. Что ещё нужно, когда рядом Куроо? Проходит несколько лет прежде, чем Кенма понимает, что нужно совсем немного, когда рядом правильный человек.       Козуме выскакивает на улицу и тут же видит своего лучшего друга, который стоит перед старенькой машинкой, раскинув руки в разные стороны, словно это какое-то шоу, и геймер только что одержал джекпот. Кенма усмехается про себя – Куроо во всей своей красе.       — Козуме Кенма, рад познакомить Вас с Элоизой, моей первой, но далеко не последней крошкой! — Он хлопает машину по капоту, улыбаясь так, словно с неба спустился сам Будда и подарил ему эту тачку. — Ну что ты молчишь? Давай, скажи, как сильно она тебе нравится!       — Она… — Кенма теряется, пытаясь подобрать слова. Машина с облупившейся краской и почти отваливающейся трубой для выхлопов, из которой наверняка выходит самый вонючий и темный на свете дым, не произвела на него такого впечатления, как этого ожидал Куроо. И Козуме не станет врать. — Она старая.       Куроо так сильно смеётся, что хватается на живот.       — Ну, конечно, она старая, Кенма! На ней разъезжал ещё мой батька!       Кенма хмурится на отвратительный сленг друга, но закусывает губу, чтобы не сказать лишнего.       — Но разве она не прекрасна? — Куроо обнимает машину обеими руками, ложась щекой на капот.       — Эта развалюха хоть ездить-то может? — Кенма говорит это, потому что прекрасно знает, что Куроо ему ответит. Он ждёт этого ответа, жаждет его, хочет услышать каждое слово.       И Куроо не заставляет его долго ждать.       — А вот это мы сейчас и проверим, — улыбается заговорщицки и крутит ключи от машины в воздухе.       И так всё начинается…       Поздний вечер, и Куроо забирает Кенму на машине в сотый или даже тысячный раз. Они уже перестали считать, как долго это продолжается, потому что это происходит раз за разом чуть ли не каждый вечер, и геймеру только интересно, откуда у Тецуро деньги на бензин в таком количестве. Козуме садится внутрь в своей пижаме, не заботясь о погоде, потому что в Элоизе всегда тепло. И Куроо тоже не спешит утепляться, потому что вечер они проведут далеко не на улице.       Мимо проплывают дома, мимо проплывают магазины и их школа. Куроо показывает Кенме, где живут Бокуто, Акааши, а ещё одна из сотни девчонок, с которыми Тецуро проводил дни, меняя партнёрш чаще, чем меняют перчатки зимой, катая на своей тачке, которая появилась у него раньше, чем у всех остальных в классе, что делало его в разы более привлекательным для представительниц прекрасного пола. И в Козуме от этих рассказов что-то горит, что-то неприятно саднит, поэтому он достаёт свой телефон и включает одну из не самых скучных игр, которую умудрился найти где-то на проклятых задворках приложения для… приложений в общем-то, выслушивая очередную лекцию от капитана Некомы о том, что он просто обязан обратить внимание на проплывающие мимо красоты. Единственное, что поднимает Кенме настроение – это то, что каждый вечер Куроо всё равно оказывался у его двери. Неважно, с какими девчонками Тецуро проводил день, потому что ночью он всё равно ехал к Козуме, и их было только двое, разъезжающих по окрестностям, где они когда-то бегали тоже только вдвоём, сбивая коленки в кровь. Неважно, кого Куроо строил из себя утром, днем и вечером, потому что наступала темнота, солнце падало за горизонт, и он ехал к Кенме.       Никаких фонарей. Они сливаются в одну золотую линию, когда Элоиза проносится по дороге мимо них на огромной скорости.       Долгая поездка, после которой они завтра оба будут ужасно уставшими, но это не так страшно, потому что сейчас, когда они несутся сквозь город и только луна освещает им путь, нет ничего более важного. Долгая поездка, после которой всё полетит к чертям, но это не так важно, потому что сейчас, когда облака закрывают звёзды и улицы свободны от людей, они чувствуют себя королями этого мира. Долгая поездка без цели и места назначения, но это не так важно, потому что сейчас, когда мотор ревёт, как подстреленный зверь, а шины стирают асфальт в пыль, они чувствуют, что у этого будет хороший конец, хотя это не так.       И Кенма падает, падает, проваливается в пропасть, потому что рядом Куроо, а, смотря на него, невозможно не упасть.       Потому что, вы должны понять, Куроо сидит рядом, его взгляд сосредоточен на дороге, одной рукой он держит руль, а вторую ладонь положил на колено Козуме, и ветер из окна врывается внутрь, развивая смольно-черные волосы подростка. Губы Тецуро тихо двигаются, подпевая песне, которая играет по радио, и, если бы он повысил свой голос хоть на децибел, вся улица услышала бы, как хорошо он поёт, но капитан Некомы поёт тихо, посвящая в это таинство своего голоса исключительно Кенме, и продолжает вести машину, меняя педали так же просто и быстро, как геймер нажимает на кнопки. А бывают моменты, когда им приходится остановиться на красном свете светофора, и тогда Куроо поворачивается к Кенме и аккуратно, с нежностью и бережностью, убирает прядки за ухо, чтобы они не мешали Козуме играть в игру. И в этот момент лицо Тецуро полно красок: уверенности, любви, заботы, нежности, загадочности. И Кенма просто не может не провалиться, не упасть в эту пропасть, когда его собственное лицо наливается краской стыда от собственных чувств к лучшему другу, но и глаз отвести не может, потому что глаза Куроо, которые горят неизвестной искоркой – таинство, которым Козуме не станет ни с кем делиться.       Разве можно не упасть, когда Куроо такой? Что вы вообще знаете о прекрасном, если ни разу не видели, как Куроо Тецуро ведёт машину?       И Кенма знал, прекрасно знал, чем это чревато. Это будет похоже на рай, Козуме будет ходить, как в мечте, весь следующий день, забывая бежать в игре, потому что все мысли будут о том, как прекрасен вчера был Куроо, и как они болтали, сидя на капоте машины, но потом, на следующий день, где-то в коридоре школы он увидит, как Тецуро склонился над внеочередной девчонкой, воркуя с ней о всяких глупостях. И вот тогда это падение закончится тем, что он ударится о дно пропасти, ломая кости. Поэтому Кенме стоит прогнать Куроо сегодня вечером, сказать, что он занят, что хочет играть в игру или даже соврать про домашку. Но потом он видит Куроо в этой джинсовой куртке на плечах и прищуренными сияющими глазами, и садится в эту машину вновь.       Кенма просто смотрит, как всё это ходит по кругу снова, и снова, и снова.       У Куроо этот прелестный мечтательный взгляд, который Козуме видел только в мультике про Венди Дарлинг, смотрящую на ночной город через большое окно, ожидая прилёта Питера Пэна; и сопровождается этот взгляд этой полу-улыбкой с хитринкой, губами, которые изогнуты лишь на половину, напоминающими усмешку, но ещё мечту, которая светится где-то там, рядом со звёздами, заключающуюся в том, что когда-нибудь геймер сможет коснуться этих губ. А взгляд Кенмы – это желание, которое просыпается где-то внизу живота, и поднимается до самых глаз, которые жадно смотрят на лучшего друга детства, не в силах не смотреть на Тецуро даже жалких пять минут, и отображается это желание искорками, похожими на огонь, танцующий где-то внутри глазного яблока, похожими на фонари, мимо которых они проносятся на бешеной скорости, но это не огонь и не фонари, это желание, которое показывает больному мозгу Козуме картинки, которые никогда не станут правдой.       На Куроо идеально белая футболка, поверх которой накинута черная кожаная куртка его папаши, старая и воняющая бензином, но так идеально вписывающаяся в образ соблазнительного водителя, что хоть на стену лезь от желания. На Тецуро облегающие черные джинсы, порванные на коленках, а ещё кроссовки, дорогущие и новые, которые он, наверняка, долго выпрашивал у родителей и которые он заслужил новой победой на чемпионате по волейболу. А на Кенме большая красная толстовка, которая спадает с плеч, и принадлежит она, конечно же, Тецуро; он отдал её, чтобы Козуме не мёрз, и тот утыкается носом в тёплую ткань, вдыхая аромат ели и сильного мужского одеколона. Геймер изучает одежду с помощью носа, пытаясь унюхать там женские духи, которые сказали бы ему, что Куроо делился этой толстовкой с девушками, которых подвозил до дома ежедневно, но этого запаха, сколько бы Кенма ни искал его, нет, и это успокаивает душу, давая пять коротких минут, в которые Козуме может откинуться на сидении и просто смотреть на проплывающий мимо город, освещенный лишь редкими огоньками из домов, где жители в такой час ещё не спали.       И эта сказка скоро закончится, прекрасный замок, где они нашли себе пристанище на ночь, попадает им на головы прямо во сне стоит только первому лучу показаться из-за горизонта, но наступит следующая ночь, и они восстановят этот замок камень за камнем, потому что они никогда уйдут от стиля, который выстроили месяцы назад.       У Куроо волосы, которые всегда хорошо уложены, и их развивает ветер из окна, открывая вид на всегда один закрытый глаз, а у Кенмы волосы убраны в маленький пучок, и ветер достигает лишь тех прядок, которые не смогла удержать резинка. Куроо выглядит как плохой парень, разъезжающий на своей старенькой тачке по городу, когда должен бы спать; а Кенма выглядит как хороший мальчик из хорошей семьи с хорошим достатком, который по воле случая попал под плохое влияние, потерявшись в этих плохих, но таких соблазнительных глазах, что, сказать по правде, не так сильно далеко ушло от правды.       Завтра утром всё уже будет совершенно другим, но и завтрашней ночью всё пойдет опять по новой, потому что они никогда не уйдут от стиля, который цвета грязного асфальта и золотых фонарей.       Так что это продолжается.       В сотый или тысячный раз они приезжают на берег моря, и оставляют машину позади. Сидят на песке, смотря на океан, и разговаривают о всяких глупостях. Они пьют одну бутылку энергетика на двоих, потому что денег хватило только на неё, и вообще им стоило большого труда найти работающий магазин в такой час. Энергетик сладкий, а брызги моря – солёные, и они смотрят, как прилив стирает следы шагов на песке. Куроо снимает кроссовки и подтягивает джинсы, заходя в воду всего на дюжину сантиметров. А Кенма смотрит на друга с берега, фыркает показушно и говорит, что это последняя глупость, но про себя смотрит на Тецуро, смотрит, как серебряный свет охватывает его тело со всех сторон, как отражение черной макушки сливается с отражением звёзд и луны, и дыхание у геймера перехватывает. Создаётся ощущение, что Тецуро ходит прямо по воде и сейчас он может очень просто по ней уйти в неизвестные дали, подняться по лестнице прямо в небо и расположиться новым созвездием рядом с драконом на небе, а Кенме останется только смотреть на него с земли, вспоминая эти поездки и то, как Тецуро заставлял его себя чувствовать.       Ещё чуть-чуть и Козуме пойдёт за Куроо, просто чтобы оказаться рядом с ним в этой сказке. Ещё чуть-чуть и он пойдёт за Куроо, просто чтобы не потерять своего лучшего друга, не дать ему уйти на небо. Ещё чуть-чуть и Кенма пойдет за Куроо, просто чтобы обнять свой предмет всех желаний в последний раз. Ещё чуть-чуть и он упадёт на колени, умоляя Тецуро никогда не уходить.       Но вместо этого он продолжает сидеть на песке, рисовать котов палочкой и делать вид, что его это совсем не волнует, а, когда Куроо возвращается на берег, не может сдержать улыбки, потому что вот он вернулся, и Кенме нравится тешить себя надеждой, что он – это причина, по которой Тецуро не решился уйти на небеса.       И вот они снова в машине, едут к Кенме домой, и Куроо не может смотреть своими дикими глазами на дорогу, а вечно поглядывает в сторону своего лучшего друга, который делает вид, что не замечает этого. И ему приятно, приятно знать, что Тецуро смотрит на него не только на светофоре, а вообще всегда, потому что это что-то да значит. Кенма пока не решил, что именно это значит, но у него есть вариант, который вполне его устроит. Они несутся по улицам, мотор Элоизы бешено ревёт, словно он на последнем издыхании, но Козуме способен слышать лишь голос Куроо, который рассказывает очередную историю, закончившуюся плохо. Какие из его историй вообще заканчивались хорошо? Сложно сказать, потому что даже эта история не закончится хорошо.       Они подъезжают к дому Козуме, и тот уже держится за ручку двери, но не может промолчать:       — Я слышал… — запинается, потому что не знает, как сформулировать это правильно. — Слышал, ты снова подвозил какую-то девушку…       — Харухи? — Куроо удивленно поднимает брови, облокотившись на машину, и приканчивает банку энергетика, которую они распевали на двоих, чтобы не уснуть, мнёт её, словно это не представляет для него труда, и выкидывает куда-то в кусты. — Да, это правда. Но я не мог перестать думать о тебе, поэтому приехал. Я соскучился, котёнок, — подмигивает, от чего сердце в груди останавливается.       Кенма фыркает в ответ.       — Да, мы уже были здесь пару раз, — и скрывается за дверью.       И это устраивало Кенму. Он думал, что ничто из этого никогда не изменится. Куроо всегда будет прелестным духом, который гуляет над водой и нашептывает самые пошлые песни о любви, купающимся в лунном свете и улыбающимся искорками в глазах, а Козуме… он будет рядом. Неважно, чем именно он будет: просто другом, одной из звёзд, которую не замечаешь во всей этой плеяде, или большой, прекрасной, но всегда одинокой луной – чем бы он ни был, он всегда будет здесь, рядом с Тецуро, и это тоже что-то да значит.       Так он думал, пока не наступило лето.       В Токио погостить приехал чертов Цукишима Кей, и на целую неделю Куроо просто забыл про своего лучшего друга детства. Тецуро почти не выходил на связь, писал только утром до боли короткое «Доброе утро» и вечером перед сном, что добрался до дома живым, поел и ушел спать, потому что сильно устал, из-за чего они почти не общались. Куроо не приезжал по вечерам, не возил Кенму на берег, они не пили один энергетик на двоих и не смотрели на звёзды. Каждый вечер Козуме сидел дома, играя в свои любимые видеоигры, и ждал звонка, ждал сообщения, положив телефон на самое видное место и по несколько раз проверяя, включен ли звук. Но ни сообщения, ни звонка не было. Куроо просто пропал со всех радаров.       Их рай на двоих был разрушен.       Так прошла добрая неделя, пока неожиданно Куроо не написал Кенме, что ждёт у его дома. Без объяснения причин, без извинений, без сожаления, что он пропал так надолго. Он просто появился, считая, что Козуме, как собака, побежит к нему, веляя хвостиком. Тецуро, тем не менее, не ошибся. Кенма выбежал из дома, забыв взять телефон, и ожидал, что наконец проведет время со своим лучшим другом так, как они делали это раньше, но всё изначально было потеряно.       На пассажирском сидении сидел чертов Цукишима Кей, надев наушники, и выглядел так, словно это его место.       Нет! Это место Кенмы! Он всегда сидел там! Он сидел там дольше, чем кто бы то ни было другой! Это его место! Там в бардачке лежат его очки! Там он разлил газировку месяц назад! Там лежит толстовка, чтобы он не замёрз! Там, там, там… это его место, но чертов Цукишима Кей так нагло занял его, словно Куроо сам сказал ему, что это место ждёт, когда же этот заумный дылда приедет.       И в этот момент Кенма ясно осознает, что именно Куроо делал последнюю неделю.       То, что раньше принадлежало только им двоим, теперь стало чьим-то ещё. То таинство, в которое Тецуро посвятил его, стало принадлежать кому-то ещё. Та сказка, в которой они пребывали последние полгода, теперь рассказана кому-то ещё.       Кто знает, чем эти двое занимались, пока Кенмы не было. Может, Куроо сидел в машине и пел чертовому Цукишиме так же, как он когда-то пел Козуме? Может, Тецуро позволял носить свою толстовку чертовому Цукишиме? Может, Куроо привёз чертового Цукишиму на их место на пляже? Может, чертов Цукишима тоже смотрел, как Тецуро ходит по воде, и ждал, когда же капитан Некомы вернётся к нему? Может, чертов Цукишима тоже улыбался, когда Куроо возвращался со своей прогулки по воде? Может, они тоже делили один энергетик на двоих? Может, может, может… да так и было!       Знаете это чувство, когда вы считали, что вы для кого-то особенный, единственный, с кем он делает определенные вещи, а потом оказывается, что это совсем не так? Если вы никогда этого не чувствовали, боюсь, я не в силах объяснить вам, каково это. Чувство, будто сердце вырвали из груди, только в тысячу раз хуже, потому что от вырванного сердца умираешь сразу, а иллюзии, которые оказываются лишь выдумкой твоего собственного мозга – убивают тебя медленно, безжалостно, верно бьют прямо в солнечное сплетение, мешая дышать.       Вот, какое это чувство и то, что оно делает с человеком.       И Кенма стоит, еле сдерживая слёзы, упорно пытаясь проглотить ком в горле, понимая, что не было ничего такого особенного между ним и Куроо, он всё это выдумал себе, просто придумал, потому что ему нравилось в это верить. И вдруг оказывается, что все эти девчонки, с которыми тусовался Тецуро – это совсем не страшно, потому что они-то никогда не могли занять его места, а вот чертовому Цукишиме это удалось, и, честное слово, вот бы он сдох прямо здесь и сейчас. Хотя нет, пусть уж живет, потому что, стоит ему умереть, и Куроо никогда этого не забудет, никогда не взглянет на Кенму вновь, как раньше, а это единственная надежда, которая остаётся у Козуме – что, когда чертов Цукишима уедет, всё вернётся в норму, даже если это невозможно.       Кенма никогда не забудет этого предательства.       Но вместо того, чтобы развернуться и уйти, он садится в Элоизу и с удивлением для себя понимает, что никогда не видел её с этого ракурса. Сидения порваны, пахнет бензином, окна грязные и закрытые. И, конечно же, спина – теперь Кенма не видит лица Куроо и до него не могут донестись её тихие напевы, он видит только спину, а значит не будет руки, положенной на его колено, и не будет этих моментов, когда Тецуро убирал его прядки за ухо, когда они стояли на светофоре, и не будет этого мечтательного взгляда как у Венди Дарлинг. Не будет ничего. И только сейчас Козуме понимает, что не взял свой телефон с не самыми скучными играми, а ведь именно сейчас он нуждается в нём больше всего…       Кенме не остаётся ничего, кроме как сидеть сзади, откинувшись на сидении, и смотреть, как солнце медленно тонет за домами, слушая разговоры чертового Цукишимы и очаровательного Куроо. И, если честно, Козуме чувствует себя этим солнцем: он чувствует, что тонет, но ничего не может с этим сделать. Ему хочется закричать, хочется сказать, что он тоже здесь, но он тонет в отсутствии слов и тем для разговора. Куроо и чертов Цукишима говорят о разном: о фильмах, которые Кенма не смотрел, о музыке, которую Козуме не слушал, о шутках, про которые Кенма ничего не знает.       Геймер всегда чувствовал себя лишним в компаниях, но только не тогда, когда рядом был Куроо. В эти моменты он всегда чувствовал, что его видят, о нём думают, о нём переживают. Когда рядом был Куроо, то Кенму буквально за шкирку тащили в центр веселья, подключали в разговор, спрашивали его мнения, а, когда он грубо отвечал, что эта тема его совсем не интересует, и он уходил куда-то в дальний угол играть в свои игры, Тецуро уверенно шёл за ним, садился рядом и заставлял рассказывать про игру, которую Козуме нашёл где-то в богом забытых уголках приложения для… приложений. Рядом с Куроо Кенма всегда был центром внимания, он всегда был той вещью, вокруг которой крутился капитан Некомы, но не теперь. Впервые в жизни Козуме почувствовал себя лишним рядом с Тецуро, и это ощущалось неправильно.       Может, Кенма сам виноват в этом? Он забывал перезвонить, он грубил, он уехал на целых две недели в Мияги, просто чтобы повидаться с Шоё. Может, Козуме должен был больше писать? Может, он должен был говорить с Куроо? Может быть, ему стоило не Хинате рассказывать про то, какой Тецуро прекрасный, а рассказать самому капитану Некомы, как сильно он ему важен? Может быть, может быть, может быть… сейчас все эти предположения не имели никакого значения, если честно, потому что фатальная ошибка была уже совершена.       Они останавливаются на заправке. Кенма тут же выходит из машины и начинает тяжело дышать, словно не дышал всё то время, что сидел в Элоизе. Ему плохо, он словно ощутил весь груз вины сразу. Этого не может быть… он не мог потерять Куроо самостоятельно, он не мог этого сделать! Но он сделал, и ничего-то уже не исправишь. Это погано. Нет, это дерьмово.       Кенма даже не замечает, как кто-то к нему подходит и кладёт свою руку на чужое плечо. Козуме вздрагивает и сначала слышит вопрос, а потом уже видит лицо:       — Котёнок, ты в порядке? — Куроо смотрит на него так заботливо, с такой нежностью и бережностью, словно ничего-то не изменилось.       И Кенму прорывает: он начинает кричать, и слёзы сами текут по его лицу:       — Нет, я не в порядке, Куро! Я не сказал ни слова за последний час, а ты будто бы вовсе этого не заметил, разговаривая с чертовым Цукишимой! Почему он вообще с нами?! Мы ведь всегда ездили вдвоём! Чем ты вообще занимался последнюю неделю?! Ты был с ним, ведь так, да?! Ты променял меня?! Почему?! Что я сделал не так?!       — Кенма, Кенма, подожди, успокойся! — Куроо не медлит и тут же заключает Козуме в объятия, и геймер не может удержаться – он обхватывает чужое тело слабыми руками и утыкается носом в большую грудь, разражаясь рыданиями. — Последнюю неделю я был с Бокуто и Цукишимой, мы были втроем. В основном мы занимались волейболом, иногда ходили поесть. Я не ездил с ними никуда, Цукишима впервые сегодня увидел мою машину. Прости, что не писал тебе, я виноват, — Куроо целует макушку Кенмы и начинает покачивать их из стороны в сторону, словно убаюкивая злость и грусть внутри геймера. — Почему ты вообще так разволновался? Неужели так испугался, что я брошу тебя? Приревновал?       Тецуро хитро улыбается, даже не представляя, что так и есть.       — А что, если так? — Кенма щурится, утыкаясь подбородком в чужую большую грудь.       — Тогда у меня есть, что тебе ответить.       Куроо вдруг наклоняется и целует Кенму, придерживая его за подбородок. Поначалу Козуме страшно и он даже хочет отстраниться, но потом он делает шаг вперёд, встаёт на цыпочки и обвивает руки вокруг шеи Тецуро. Они целуются аккуратно, будто проверяя границы, через которые могут зайти, и эти границы всё больше отодвигаются. Вот руки Куроо придерживают подбородок Кенмы, а в другой момент уже залезают к нему под футболку, поглаживая разгоряченную кожу. Вот Козуме только целует губы Тецуро, но через секунду его язык уже пролезает в чужой рот, исследуя всё там, как первооткрыватель земли. Вот они просто стоят рядом, обнимаясь, а через секунду уже целуются, словно это самая естественная на свете вещь.       Но не проходит слишком долго, Куроо отстраняется, хитро улыбаясь.       — Лучше?       — Да, — Кенма делает шаг назад, утирая губы тыльной стороной ладони.       — Теперь ты доволен?       — Нет.       Куроо устало вздыхает, закатывая глаза.       — Ну чего ещё ты хочешь?       — Я хочу своё сидение назад! Хочу сидеть рядом с тобой!       Куроо на это почему-то улыбается.       — Как пожелаешь, котёнок.       К ним вдруг подходит Цукишима. Кенма даже не заметил, когда тот ушёл.       — Ну что, закончили сосаться?       Куроо и Кенма испуганно смотрят на младшего.       Цукишима закатывает глаза, решая ничего не объяснять.       — Там было только два энергетика, придётся нам…       Он не успевает договорить, потому что Кенма тут же выхватывает одну из банок и забирает её себе.       — Мы выпьем с Куроо одну на двоих, — он стыдливо косится в сторону лучшего друга, который опять почему-то усмехается.