drip 133 - welt
2 декабря 2022 г., 23:17
Смотреть, как Честер набивает щёки печеньем и активно запивает его сваренным мной какао, было невыносимо. Я всегда мог описывать словами свои чувства и эмоции: выходило это у меня красиво, сильно и с душой — по песням можно понять. Однако сейчас описать, как мне было мерзко, я не в силах. Ни одно слово в этом мире ни из какого языка не опишет, как меня воротит от его вида. Тут нужно либо швырять предметы, как в дешёвых драмах, либо беспорядочно поливать краской стены, делая огромную разноцветную, прямо как мои чувства сейчас, кляксу — она-то уж точно сможет всё сказать за меня.
Для Честера сейчас это печенье в виде коровок — потому что печенье от бренда «Милка» — и какао, в которое он насыпал кучку маленьких маршмеллоу — единственная радость, и я знаю это. У Честера сейчас депрессивное время, всю маниакальность он растерял четыре месяца назад, и это ужасно раздражало. От раздражения у меня появлялся зуд на тыльной стороне ладони, жгло что-то под рёбрами, а на лице играли желваки.
Но конечно, я молчал. Я лишь ободряюще улыбался и был рядом. Потому что мы с Честером пара. Потому что партнёры обязаны поддерживать. Потому что я не жестокий и не буду в такой период его жизни бросать его.
Почему меня злило его состояние, а не вызывало сочувствие? Потому что оно мешало. Мы пропускаем репетиции, а если и проводим их, то толку от них никакого, потому что без Честера не запишешь партию. Честер сутками валяется в постели, и мне приходится печься о том, что он может подохнуть с голоду или, как минимум, от обезвоживания — придурок даже воду не пьёт.
Он не может заставить себя сходить в ванну, поменять постельное бельё, ответить на сообщения от Дэвида. Он — бытовой инвалид. И поэтому меня это раздражает. До скрежета зубов бесит. Огонь внутри меня разгорается с каждым днём всё сильнее, но выпустить я его не могу — сгорю скоро, как сгорает чучело в России на «Масленице». А чучело тут — это Беннингтон.
Чучело, набитое дерьмом. И это дерьмо почему-то переходит на меня — на человека с абсолютно здоровой психикой (хотя, в этом я уже сомневаюсь), а ведь это совсем не моя ответственность. Пьёт, как чёрт, Честер, не принимает таблетки тоже Честер, пропускает приёмы с психотерапевтом — кто бы мог подумать? — Честер! А отдувается Майк. Действительно: это ж Майк, что ему будет? Майк будет отвечать за пропущенное мероприятие; Майк снова извинится перед мистером Ридом; Майк сделает так, так и вот так.
Честер будет спокойно плевать в потолок (я надеюсь, не буквально, а то кто знает, почему он с таким интересом его рассматривает) всё это время. Потом он вымученно улыбнётся, поблагодарит меня и скажет, как любит и как благодарен.
Если бы не ты, я бы давно свёл концы с концами.
Да лучше бы свёл.
Печенье заканчивается, а Честер не останавливается. Ест с удовольствием, оставляя на губах шоколадные крошки, и похож на маленького мальчика из рекламы про это печенье. И плевать, что у «Милки» нет рекламы с таким мальчиком — в её рекламе только лиловая корова, которая не знает, что в мире существует Честер, обожающий её, и беззаботно жуёт траву. Я бы хотел стать этой коровой, чтобы тоже не знать Честера.
И всё-таки, мы с ней похожи: Честер меня обожает тоже. А я ненавижу его до боли в сердце. И вместо того, чтобы высказаться, я всё это съедаю, не прожёвывая. Яд, которым так хочется плеваться, разъедает мои внутренности и скоро просочится через кожу. Иными словами, я уничтожаю самого себя этим молчанием и веду себя, в целом, не лучше Честера: кто же мешает мне сходить к психологу и разобраться в этом клубке из агрессии, ненависти, презрения и брезгливости?
Потому что распутать этот клубок или хотя бы отрезать пару нитей самому у меня не выходит.
Сегодня Честер чувствует себя лучше. В конце концов, он ест не в постели, а на кухне, за столом. И это единственное, что не вызывает у меня плохих эмоций в нём. Обычно он крошит в постели и ноет по ночам, что еда колется. Мне в такие дни (точнее, ночи, потому что это происходит ближе к полуночи) приходится сначала долго уговаривать встать с кровати, а он хнычет, как самый настоящий ребёнок: «Я так не хочу вставать, Майк, я так устал!». Когда он встаёт, я тщательно вытряхиваю мусор, взбиваю подушки и поправляю Честеру одеяло, когда он снова оказывается в кровати.
Ощущение, что у меня четверо детей, а не трое. Всё нормально, это просто ребёнок-переросток.
Когда мистер Рид поставил ему страшный диагноз — депрессию — я не почувствовал какого-то страха или печали. Больно мне тоже не было. Я вымученно улыбнулся и пообещал быть рядом с Честером, чтобы он не остался в одиночестве. А в голове у меня яркой табличкой светило: «Беги от него». Я старался игнорировать все мысли, связанные с расставанием, а теперь понимаю, какой я идиот. Это ж надо так затянуть отношения, в которых ты не любишь партнёра.
Когда он поставил диагноз, я понял, какая ноша на мне. Какой же на моей спине чертовски тяжёлый камень. Скала даже. С такой только в воду прыгнуть, да вот умереть не получится — будешь захлёбываться всю жизнь.
Конечно, Честер не виноват. Ему в этой ситуации повезло меньше всех. И он на самом деле старается, честно. Неделю назад он заставил себя слезть с постели, а вчера он почистил зубы без напоминания. Сегодня он едва-едва улыбается и получает удовольствие от еды. Его глаза красные, опухшие, с глубокими, тёмными мешками, которые здорово старят его, а он улыбается, пусть и самыми кончиками тонких губ, но улыбается, и на его щеках появляются морщины.
Его было жаль даже Талинде. А мне — нет.
***
Проходит целая неделя. Сегодня Честер ест «Цезаря» с курицей и пьёт зелёный чай с жасмином. Аккуратно переходит на нормальную еду, в общем. Мистер Рид говорит, что это очень большой процесс. Сказал, что ему невероятно повезло иметь такого друга, как я, а я в свою очередь — молодец. Да, я просто молодец. Умница, молодчина, красавчик. И всё. Никто уже даже не интересуется моими делами. Всем интересен бедняга Честер. Меня лишь спрашивают, не забыл ли я ему приготовить ужин и поменять простынь на кровати. Даже Анна интересуется только Честером. Для всех я автоматически в порядке: у меня нет депрессии, я в состоянии помыть волосы. Я ведь даже не курю, зачем обо мне переживать? Я здоров, полон сил и я ненавижу Честера. Сущие пустяки. Нет, я не злюсь из-за того, что никто не интересуется моими делами. О, если бы меня это всерьёз расстраивало, я был бы даже счастлив. Лучше бы меня расстраивало что-то другое, а не Честер и его депрессия. Лучше бы его депрессия касалась бы только его. Я не болею ей, а ощущение, что уже десять лет не могу из неё выйти. И всё из-за него. Теперь ясно, почему я так ненавижу его? Всё ещё нет? Я всё ещё плохой человек для вас? Что ж, ладно. Мне всё равно, если честно. Это чистая правда. Я мягко улыбаюсь ему, когда он просит ещё чай. Говорит, что не умеет его заваривать — у него в итоге получается просто кипяток с красителем. А я чайный бог. Бог готовки в принципе. С нежностью клюю его в висок, прошу не напрягаться, одариваю полным любви взглядом, а когда поворачиваюсь спиной, то крепко сжимаю челюсть — аж зубы скрипят. Почти физически чувствую, как глаза искрят ненавистью и злостью, а в груди снова это непонятное жжение. Мои руки едва слушаются меня, хоть и трясутся, и я чудом не разбиваю кружку и не проливаю на себя кипяток. А через секунду — улыбка снова озаряет моё лицо и передаётся Честеру. Он тоже улыбается, на этот раз чуть шире. Его глаза стеклянные, печальные, но в них всё ещё можно увидеть надежду и любовь. Этого так мало в его глазах, но эти чувства такие искренние, аж тошнит. Бедный, бедный Честер. Ты болен, тебе нужна помощь, и наверное, мне всё-таки чуть-чуть жаль тебя. Но я так тебя ненавижу. Лучше бы ты умер двадцать лет назад от передозировки амфетамином, а не познакомился с нами. Я о чём-то разговариваю с ним. От меня молниями исходят радость, тепло, дружелюбие, любовь, нежность, забота. Никто не знает, что это всё — неправда. Я ничего из этого не чувствую, но со стороны кажется иначе. Я прекрасный актёр. Спасибо, Честер, если бы не ты, я бы никогда этого не понял. Честер отвечает мне редко, тихо и мало. Но он прикладывает максимум усилий, чтобы сделать хотя бы это. Он честный, он куда искреннее, чем я, даже будучи в депрессии. Я всегда понимал, что не люблю его. Всё началось с лёгкого флирта, мягких касаний. Перетекло это всё в ночные посиделки с вином, потом во что-то куда интимнее. И какой же жаркий у нас был секс. Честер прямо горел передо мной, и я ему сказал про это — пошутил про языки пламени на его руках. Честер тогда звонко рассмеялся. Я никогда его не любил — просто мне было комфортно с ним. Я мог шутить как угодно. Мог ругаться, расстраиваться. Мог уходить, когда хотел. Пить, рисовать, радоваться, отдыхать. Трахать его, когда мне захочется — он никогда не был против. Не знаю, действительно ли это так было, или терпел ради меня, но в любом случае, мне всё равно, потому что мне было хорошо тогда. Ведь я ни на секунду его не любил. И наступает момент, когда мне надоедает быть с ним. Он наступил не скоро, к моему удивлению. Мне наскучивает его общество, его энергия, то, что он светит и ни на секунду не угасает. Он режет мне глаза, как противное, плохое освещение от дешёвых лампочек, и давит прямо на мозг, когда говорит слишком громко. Я испытываю самый настоящий испанский стыд, когда он говорит, что у него плохое настроение и в принципе он чувствует себя плохо в последнее время. Мне неловко всё это выслушивать, я мечтаю поскорее оказаться дома, но ему я ободряюще улыбаюсь и поддерживаю. Остаюсь рядом, в общем. Ведь мы пара, я — его партнёр. Тогда я впервые проглотил своё признание. Мне не то чтобы было трудно сказать: «Чез, такое дело. Я не люблю тебя». Я просто не захотел, наверное. В общем, что-то меня остановило. И я себя презираю за это. Я не смог даже намекнуть на это. Все эти месяцы я для Честера — всё ещё лучший человек в его жизни. Я его люблю и обожаю. — Когда это закончится? Признаться, я немного удивляюсь, когда он спрашивает это. За наш диалог это —первый раз, когда он первым заговорил. Но удивление я не показываю — знаю, что его это собьёт, и он опять замкнётся в себе. И лучше бы замкнулся. Навсегда бы замолчал. Мне так мерзко слышать твой голос. Поверить не могу, что нам ещё с тобой записывать песни, в которых ты орёшь громче всех людей на планете. До кого ты вообще пытаешься докричаться? — Знаешь, Честер, — произношу его имя так мягко, что он заметно расслабляется — острые плечи не напрягаются, сам он вздыхает облегчённо. — Иногда нужно пройти через огонь, чтобы выйти из него. Я уверен, что это — последний пожар в твоей жизни. Звучит пафосно, да? — я усмехаюсь. — Пройди через него. Не бойся. Кто ж знал, что ты сгоришь.***
Честно говоря, я не знаю, сколько времени прошло. Я так и думал: депрессия Честера повлияет на меня. Я запутался в месяцах, каков восторг. Честеру, наконец, становится легче. Он почти научился испытывать все эмоции. Но возникает другая проблема: он не умеет их контролировать. Мистер Рид предупреждал, что Честер станет... немного нестабильным. Нестабильным? Он превратился в настоящую истеричку. Это целый ураган плача и гнева, радости и брезгливости, боли и волнения. Это буквально целый спектр, палитра, улей с бешеными пчёлами. А сам Честер пчелу не напоминал — скорее уж осу. Все относились к этому с пониманием. Даже когда Честера не было рядом, все отзывались о нём с теплотой и трепетом. Одного меня он раздражал. Он отнял у меня кучу времени и сил. Я понимаю, что мог уйти. Знаю, что сам принял роль спасателя. Играл в игру, придуманную мной же, ещё с самого знакомства. Она началась, как только я представился, потом, когда мы поцеловались, начался новый уровень. Наверное, глупо сравнивать всё это с видеоигрой — я ведь даже никаких ачивок не получал. Я просто скучаю по своей приставке и «Человеку-пауку» на ней. Из-за Честера у меня не было времени поиграть, знаете ли. Я агрессирую на Честера в ответ, потом делаю глубокий вдох и... извиняюсь. Да, приношу тысячи извинений за то, что сорвался. Потом успокаиваю Беннингтона и исполняю любые его прихоти. И так продолжается ещё полгода. Честеру выписывают новые таблетки, новые методы терапии. И он, наконец, начинает приходит в норму. На этот раз по-настоящему. Он улыбается искренне. Он высыпается. Поёт. Покупает свою любимую жвачку. Общается со своими детьми. Живёт. А я вскипаю. Я отстраняюсь от него и извергаю пламя, пока его нет рядом. Я даже курить начинаю. Сигареты просто отвратительны. А это ещё и его сигареты. С каким-то фруктовым миксом. Он всегда пах ими, и меня всего передёргивает от осознания, что я пахну, как он. Я, наконец, начинаю уходить из его дома. Не появляюсь там ночь, вторую, третью. Говорю, что устал, надо отдохнуть от всего произошедшего. Ты же знаешь, как я люблю тебя, дорогой. Я ведь был рядом с тобой всё это время. Мне просто нужно немного отдохнуть. И он верил мне. Спокойно отпускал. Наивный идиот. Я изменяю ему ночью, а утром говорю, что он — моя радость. Мой ангел, мои звёзды, мой воздух, моя жизнь. То же самое я говорю какой-то девчонке, раздевая её. Она не верит, потому что в курсе, что она — всего лишь любовница. А он верит и глаза у него так светятся. Они у него карие, как у меня, казалось бы — что в таком случае особенного я могу найти в них? И всё равно нашёл. Как жаль, что уже поздно. — Ты говоришь, что любишь, а сам спишь с какой-то шлюхой! Честер задыхается от обиды. Пыхтит, швыряет третью тарелку и вскрикивает, потому что острый кусок задел его руку. — Чез, я не, — начинаю я спокойно и всё равно сбиваюсь. — У меня никого нет. Ты единственный, кого я люблю и с кем сплю. Понимаешь? Конечно, он не верит. Я так глупо попался. Будто точно в тупую драму попал. Я всего лишь разрешил посмотреть ему фотографию с моего телефона. Сверху прилетает уведомление, Честер заходит в переписку — а там целое порно. Я знал, что все эти сообщения — плохая идея, но Эби она так нравилась. У неё прям мания была строчить грязные смс-ки. Честер сносит со стола заварник с жасминовым чаем. — Ты врёшь, — шипит он и задыхается. Я медленно подхожу к нему вплотную. Чувствую кожей его сбитое дыхание. Заглядываю в глаза и вижу столько всего в них. Растерянность, удивление, страх, печаль, непонимание, боль. Боль была самой сильной из всего этого. — Да, — я киваю и перехожу на полушёпот. — Я сплю с другой девушкой. А знаешь, почему? — и резко прижимаю его к столу, впиваясь пальцами в его плечо. — Потому что я терпеть тебя не могу. Я тебя ненавижу, Честер. Я мечтал, что ты сдохнешь от своей депрессии, но ты, сукин сын, выкарабкался из неё и уже трек записал. Его губы трясутся, а глаза наполняются слезами. Он крепко держится за стол — видимо, ноги ослабли. — За что ты так? Почему ты так? Что? — он задаёт кучу вопросов, но они все невнятные. Видимо, он настолько в шоке, что не может связать слова. — Потому что я тебя никогда не любил, Честер. Честер... Такое красивое имя. Оно бывает только у красивых людей. — Ни на минуту я не любил тебя. И не полюблю. Ты противный, Честер. И мне жаль, что я по глупости столько потратил на тебя. Честер. Я хочу вечно повторять это имя, пробовать его на вкус, выжечь у меня на внутренней стороне век. — Отъебись от меня, Честер, просто отъебись. Я хочу вернуть тебя, Честер. Хочу, чтобы в этом мире снова был красивый человек с таким красивым именем. Честер вскрыл себе вены в своей ванне после случившегося. Судмедэксперты сказали, что перед этим он очень много выпил. Я подозреваю, что он пытался ликёром залечить свои раны, но видимо, ему стало лишь хуже. Теперь меня тошнит от самого себя.
