Ангелы приходят на рассвете

Хруст стекла под ногами. Многочисленные обломки и завалявшийся мусор отзываются тихим шорохом, эхом отражаясь от стен и разнося звуки шагов по всему коридору. В голове не осталось ни единой мысли. Только пустота, звенящая в ушах. Мимо проплывают голые одинокие комнаты, разнося шум все дальше и дальше в глубь заброшенного здания. Подошвы кед ломают старые ветки, раздавливают свалившуюся штукатурку, уничтожая смуту, поселившуюся здесь уже давно. Он не видит этой пляски хаоса, бесконечной симфонии разрушения, дирижёром которой является время. Его глаза открыты, но они слепы. Когда-то они сияли, переливаясь на солнце и отражая бурю чувств, бушующих в душе. Но это было давно. Сейчас они потемнели и лишь безжизненно глядят вперёд. Посмотрев в эти глаза, не сразу различишь зрачок — радужка стала почти чёрной, последние, ещё виднеющиеся карие остатки смешались с бездонной темнеющей дырой, заполнившей весь глаз. Они не плачут, эти глаза уже не чувствуют слез, медленно иссыхая, погибая от бесконечной адской пытки. Пятьдесят два небольших шага по длинному серому коридору, светлеющему от первых рассветных лучей, поворот на лестницу, двенадцать полуразрушенных ступеней, потом пара шагов направо и снова двенадцать. И ещё раз. И ещё. И ещё. И ещё. Лестница кажется бесконечной. Она тянется медленно, размазывается по ленте времени, стрелкой часов по циферблату, словно пытается задержать. Поднимаясь, Осаму думает о том, что больше никогда не спустится вниз, не ощутит асфальт голыми ступнями, не сможет пробежать по траве и со смехом завалиться на землю. Он не жалеет. Время, отведённое ему на сожаления уже прошло. Впереди виднеется светящийся выход на крышу — путь в светлое будущее. Дазай вдыхает полной грудью и, перешагивая последнюю ступеньку, открывает дверь, выходит наружу, наступая в лужу и оглядываясь вокруг. Ещё светает, невысокие бетонные ограждения пропитаны розовым теплом рассвета, не слышно привычного шума проезжающих машин, никакой суеты. Время остановилось. Впереди, поблескивая сквозь завесу облаков тускловатыми осенними лучами, медленно поднимается солнце. Оно почти не греет, зато окрашивает, словно накрывает весь город красно-оранжевой утренней пеленой. До боли прекрасное, оно колышет уже похододевшую душу Дазая, заставляя сердце биться чуть быстрее. Кажется, даже солнце решило порадовать его сегодня. Как мило. Щелчок зажигалки. Затяжка. Густые облака в воздухе. Сигаретный дым заполняет лёгкие, до боли раздирает горло, но Дазаю это даже нравится. Голова мутнеет, реальность становится все туманнее, а разум накрывает абсолютно пустое спокойствие. Сидя на краю крыши, он почти не ощущает холода от бетона, лишь смотрит вдаль, зажмуриваясь от редких порывов ветра. Наконец-то это случится. Наконец-то он сможет освободиться от бесконечно тяжёлого груза, привязанного к шее уже много лет, давящего и душащего. Как же это просто. Дазаю не страшно. Страшно было вначале, когда, теряясь и падая в темноту, он понимал, что выход будет только один. Он не справится, как бы ни старался. Мимолетные проблески счастья были лишь глупыми обрывками, дарящими на мгновение надежду, а затем снова со всей силы бросающие на землю, втаптываюшие в грязь и боль. Он мог бы попросить помощи, но боязнь показаться жалким, вина за любое проявление слабости затыкали рот, держали нож у горла, не давая вдохнуть. Больно. Он содрогался от мысли о смерти, но в тайне отчаянно желал ее испытать. Словно запретный плод, сосуд сознания и абсолютной свободы, она тянула к себе, манила, а Дазай возвращался к пугающим мыслям снова и снова. Любопытство и страх от осознания своего желания переросли в настоящую потребность. От навязчивых мыслей уже было практически невозможно избавиться. Они постоянно нашептывали что-то на ухо, но он не слушал, он противился самому своему сознанию. Пока однажды не спросил себя. Зачем? Зачем бороться? Зачем сопротивляться и пытаться что-то изменить? Только сильные люди обладают волей к жизни. Они стойко переносят неудачи, наслаждаются каждым мгновением. Их души светятся мужеством, искрятся, освещая тропы других людей, делая каждый шаг все увереннее и доказывая всему миру, какими яркими они могут быть. Но Осаму не сильный. И он устал делать вид, что это не так. Он был сильным, когда родители запрещали ему плакать. Он был сильным, когда за него решали. Он был сильным, когда от него отворачивались. Он был сильным, когда ему пообещали сломать жизнь. Напрасные усилия, ведь Дазай и сам прекрасно с этим справился. Он больше не будет притворяться. Потому что его не будет. Недокуренная сигарета осталась лежать рядом с пачкой. Стоя на высоте двадцати с лишним метров, Дазай не смотрит вниз. Его руки раскинуты в стороны, а нога медленно отрывается от поверхности крыши. Больше не страшно. На губах блаженная улыбка. Это конец. Один шаг и. «Имя твоё.....» Парень резко отшатывается назад, практически падая на спину. Все тело покрывается мурашками, холодок пробегает вверх по позвоночнику. Слова. Слова, возникшие из ниоткуда и улетевшие в никуда, но навсегда запечатлешиеся в мыслях Дазая, отпечатанные на обратной стороне сердца, навеки поселившиеся под ребрами. «Свет на губах…» Ещё несколько слов. Дазай стоит, слегка покачиваясь, широко раскрытыми глазами тупо глядя вперед. И только тут он осознает, что слова не могли появиться в его голове из ниоткуда. Часто-часто дыша, чувствуя, как от страха и непонимания сердце с огромной скоростью колотится внутри, ритмично сотрясая все тело, Дазай приподнимает трясущуюся руку ко рту, пытаясь сдержать накатывающую тошноту. Что. это. блять. только что. было? Почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? почему? Почему ему просто не дают умереть? Это нечестно. Это несправедливо, несправедливо, так не должно быть. Словно маленький ребёнок, мечта которого разбилась на мельчайшие осколки, Дазай пытается собрать их, но они крошатся, впиваются в ладони, разносятся кровью по всему телу, заставляя кричать от боли. Но он не кричит. не издаёт ни звука, лишь часто и порывисто дышит, все так же стоя и прожигая взглядом дыру в холодном бетоне, не веря самому себе. Его же не должно быть. Быть тут. Он должен быть внизу, на холодном асфальте, в луже собсвенной крови, окруженный толпой утренних прохожих, но безмерно спокойный и, наконец, счасливый. Но сейчас он стоит на крыше заброшенного здания и видит перед собой невысокое бетонное ограждение, на котором несколько мгновений ранее стоял, а от долгожданной свободы его отделял лишь один шаг. Один. «Острым копьем.....» А голос нежным фальцетом раздается в ушах, разливается вокруг, заполняя воздух невидимыми густым волнами. Слова текут, взлетают, разбиваются об острые каменные обломки под ногами, стелятся лёгкой дымкой по поверхности крыши и мягко спускаются вниз, к восходящему на горизонте солнцу. Пение. Прекрасное, самое невероятное, какое только Дазай мог услышать в своей жизни. Оно прокалывает все тело насквозь, забивается в голову, несется мгновенной светящейся волной по извилинам, наполняя нейроны, взрывая молекулы ДНК, полностью разрушая генетический код, прошивая содержимое черепной коробки и заставляя сердце содрогаться, а душу светиться от неясного восторга. И именно в этот момент Дазай осознает что не сможет попытаться второй раз. Не хватит духа воспротивиться странной случайности и снова встать на злополучный бетонный забор. Потому что вновь стало страшно. Но это же абсурд. Это невозможно. Так просто не бывает. Глупость, абсолютная глупость ДА ЧТО ЭТО ВООБЩЕ ТАКОЕ? «Вонзится в мой прах…» Проходит минута, другая, а Дазай не двигается с места, все ещё безмолвно смотря вниз, на грязные носки свои кед, и продолжая слушать Нет-нет, он не верит во всю эту чушь вроде ангелов хранителей, воли судьбы и прочего. Но ведь не послышалось же ему? С галлюцинациями он раньше не сталкивался, хотя мало ли чего жизнь подкинуть может к совершеннолетию. Нет, это определённо кто-то поёт, но сама мысль о том, что кто-то может петь в глуши города, в стенах полуразрушенного дома, и петь так, ну никак не может существовать в голове здорового человека. Но парень здоровым себя не считает и отвергать вдруг прошедшую мысль пока не собирается. Слегка оправившись, Дазай слепо оборачивается на звук, пытаясь сфокусировать взгляд, вглядывается в далекую серость стен здания. От стен остался лишь слой голого камня, окна кое-где уцелели, но во многих местах от стекла не осталось ни следа. Щурясь от солнечных лучей, он пытается увидеть, что же могло настолько сильно привлечь его внимание. Может от еще не прошедшего потрясения, а может и из-за простой невнимательности или плохого зрения, парень не замечает в окнах ничего необычного и оборачивается назад, на место, которое должно было стать последним в его жизни, но Дазаю никогда не везло. Не повезло и сейчас. От вида уже посветлевшего неба вдруг становится так тошно, что он мнгновенно разворачивается и неуверенно шагая, идет в сторону выхода с крыши. Уже закрывая дверь, Дазай в последний раз кидает взгляд на солнце, грудь больно колет, а старенькая поржавевшая дверь с шумом захлопывается, навсегда перерезая нить, связывающую парня с его мечтой, его последней надеждой, его спасением. «И тысячу лет…» Шаги то ускоряются, то вдруг становятся тихими и неуверенными. Дазай преследует звонкий голос, все продолжающий свою песню, а тот тем временем становится громче, раздаётся все ближе, намертво въедаясь в кожу. Сердце стучит быстрее обычного, но Дазай не пугается, да и чего ему бояться? Кто бы там ни был, может ли он причнить Дазаю ещё большую боль, чем ту, что он уже испытал? А все же, кто это? Кто мог настолько смело остановить его, да ещё и таким странным способом? Может это какой нибудь местный сумасшедший или наркоман? Вряд ли, конечно, каждый наркоман обладает выдающимся способностями к пению, хотя в жизни все может быть. Вдруг голос становится чуть тише, словно поющий слегка устал и решил дать себе немного отдыха. Песня больше не звенит по коридорам, не оплетает Дазая целиком и полностью, но все также зовёт, будто тихо нашептывая что-то на ухо, маня и завлекая. «Сном на висках…» Шаги срываются на бег, парень судорожно ищет ориентир, гонясь за призрачной мелодией, заставляя органы чувств работать на все сто. В панике дыхание сбивается. А если он не найдёт? Если не добежит, не догонит? В момент все вокруг потеряло для Дазая смысл и остался лишь голос, слабо маячащий где-то впереди. «Ходить по земле…» Запинаясь о лежащие всюду кучи мусора, он с большой скоростью пересекает коридоры, пролетает сквозь арки, несется по лестницам, перепрыгивая сразу по несколько ступенек, только чудом не падает и все время прислушивается к звукам, кажущимся все ближе и ближе. Голос уже доносится из-за угла, шаги становятся тише, Дазай замедляется, аккуратно подходит, стараясь не наступить на осколки стекла на бетоне и не спугнуть того, кто в столь ранний час пришел сюда, и к тому же перевернул весь его мир с ног на голову. Он на цыпочках заворачивает за угол, выходя на лестничную площадку, залитую теплым утренним светом. Но это тепло обманчиво. Отведя правую руку в сторону и мельком касаясь пальцами неровной выцветшей штукатурки, Дазай ощущает, как даже в закрытом от порывов ветра помещении утренний холод пробирает его тело насквозь, а по рукам прокатываются волны мурашек. «Нам…» Со стен на серый пол стекают красновато-желтые пятна, а в воздухе, пронизанном солнечными лучами, кружась в танце, летают мелкие частички пыли и заполняют все пространство плотной пеленой. Дазай окидывает помещение взглядом, тут его глаза вдруг останавливаются и слегка округляются от увиденного. Чуть поодаль, у полуразбитого окна, купаясь в ярком свете и ловя отблески лучей сквозь прорехи в стекле, тёмным силуэтом расплылась на грязном подоконнике небольшая фигурка. «Забери солнце моё…» Это молодой парень. Его силуэт на свету кажется тёмным, но черты лица, освещенного окном, отличаются невероятной красотой, присущей самым утонченным дамам. Руки нездорово тонкие, а кожа бледная и холодно-мраморная, словно у ледяной статуи. Слегка запутанные рыжие длинные волосы волнами спадают на плечи, впитывая в себя тепло, на солнце мягко отливают золотистым, а в тени горят пламенным огнем. Он сидит и смотрит в окно, подогнув одну ногу к груди, а другую свесив с подоконника. На нем висит только длинная светло-серая рубашка до колен, стянутая набок так, что открывается вид на гладкое плечо. Тощей рукой подпирая щеку, и изредка приподнимая голову чтобы прочертить пальцем дорожки трещин на стекле, обратив невидящий взгляд куда-то вдаль, он, кажется, совсем не замечал нежданного гостя. А Дазай, затаив дыхание и лишь широко распахнув глаза, глядит на незнакомца, а все слова вмиг застревают в горле. «Не вернется…» Мальчик кажется каким-то нереальным, складывается ощущение, будто вот-вот протянешь руку, чтобы коснуться бледной кожи, как он вмиг растворится, рассыпется миллионами миллиардов частиц и улетит с порывами воздуха в бесконечную даль. Это что-то нечеловеческое, неземное. Словно ангел, сошедший с небес, он рождает мелодию бесконечной тоски, а слова вылетают изо рта подобно белоснежным бабочкам, которые, порхая крыльями, быстро разлетаются по всему зданию, падая, разбиваясь и усеивая пол множеством блестящих осколков. «Утро забудет кто из нас… не проснётся.» Голос стихает, и песня завершается, оставляя в душе жестокий водоворот чувств, бушующих и шумящих. Парень наконец оборачивается и совсем без удивления молча поглядывает на Дазая, который все ещё не может отойти от внезапно нахлынувшего оцепенения. Он выглядит серьёзным, его огромные бездонно-голубые глаза затягивают, душат, переливаются волнами от каждого мимолетного лучика света. Эхо все ещё разносит последние слова по длинным тянущимся вдаль коридорам, а Дазай словно вплавился в пол: ни шевельнуться, ни издать ни единого звука, руки перестали слушаться, а ноги напрочь отказываются идти вперёд. Всё тело в мгновение обуял страх. В мыслях лишь одно: бежать, бежать отсюда без оглядки, что есть сил, лишь бы не видеть этого странного мальчика, этого ангела во плоти. Но вместе с тем жгучее любопытсво подталкивает все ближе, разум затуманивается, не оставляя путей к отступлению. Повисшую тишину наконец нарушает звонкий голос, заставивляя Дазая вздрогнуть от неожиданности. — Тебе родители не говорили, что у людей крыльев нет?» — с неподдельным любопытством произносит незнакомец, буравя взглядом уже побледневшее лицо Дазая. Так значит он видел. Видел и специально отвлек его. Благодарить непрошеного спасителя Дазай не собирается, и, не найдя, что ответить на столь внезапный вопрос, все же поднимает голову и встречается с ясным взглядом. В этом взгляде отражается смесь множества различных чувств, понять которые парень на удивление не может, как ни старается. — Кто?.. Кто ты такой? — Дазай от волнения запинается. Это не человек. Точно нет. Дазай чувствует это каждой клеточкой своего тела и разумом отказывается верить в существование этого. да если бы у него было название. -Ты боишься меня? -Что? — Дазай нервно ухмыляется, а внутри него все кричит, визжит об опасности, исходящей от этого существа. Почему-то грустно улыбнувшись, незнакомец отвечает: -А зря. Лучше бы ты боялся. Улыбка. Она греет Дазая сильнее, чем солнечный свет, отражающийся на стенах. Она жалеет, понимает. Но есть что-то в ней, что-то запрятанное далеко в глубине, что-то темное, тоскливое и страшное. Эта боль, сквозящая в ней, бьет в грудь, прямо в сердце. Лучше бы ты боялся. Дазай не боится, лишь голос в голове неустанно повторяет: «Беги, скорее беги отсюда, пока не поздно, пока еще можно сбежать». Но сегодня парень не собирается его слушать, он заткнет ему пасть, этой бесполезной дряни. -Кто ты? — повторяет он свой вопрос. -Тебе, видимо, несладко живётся, раз сюда пришел. — снова увиливает парень, а Дазая уже начинает раздражать эта игра в вопросы. -Ты ответишь уже или нет? -А какого ответа ты ждешь? Хочешь знать, кто я? Хорошо, я скажу тебе. — голос вдруг становится тихим, неуверенным, но после недолгого молчания раздается вновь. — Я не человек. -Я догадался. -Я... я не человек, — повторяет незнакомец. — Я больше не знаю, кто я. Тишина давит толстыми стенами, а ничего не понимающий Дазай стоит и, затаив дыхание, смотрит на непонятное нечто, раскинувшееся на подоконнике. «Кто я. Кто я. Кто я?» — раздается в ушах могильным звоном, в глазах все расплывается, но Дазай удерживается на ногах и ждет. Ждет, пока он снова заговорит. -Я...умер... уже давно, но я здесь...почему-то. Почему-то. Я знаю почему, ведь я это заслужил, — голос становится громче, а в концец почти срывается на крик. — Да. Теперь я бессмертен. Я — демон, злобный дух… уходи...сейчас… пожалуйста. — почти шепотом произносит незнакомец. -Уходи… Дазай не понимает. Он не понимает чувств этого удивительного мальчика, или и не мальчика вовсе, не понимает ничего из того, что он говорит. Но он не уходит. Он не может уйти вот так, ничего не узнав и не поняв. И ему плевать, назовет он себя хоть Богом, хоть дьяволом, он обязательно разберется в нем, в этом глубоком тянущем озере. -Ты ведь пошел на крышу, потому что хотел умереть, да? — В голосе сквозит улыбка. Опять эта улыбка, такая теплая, но словно пропитанная болью, как грустная радость, как смех сквозь слезы. -… -Да, ты хотел, я знаю. Дазай молчит. Слова комом застряли в горле, а сердце вновь ускоряет темп. -Хочешь, я помогу тебе? Ребенок, влачащий жалкое существование на этом свете, не имеющий ни малейшего смысла, даже крошечной причины идти дальше. В мире нет никого, кто понял бы тебя, кто сказал бы, для чего тебе жить. Хочешь, я помогу? Комок поднимается выше, перекрывая дыхание. Пальцы рук подрагивают, а слезы бегут по щекам мокрыми дорожками. Что? Что он только что сказал? -Я покажу тебе. Покажу, ради чего стоит жить. Докажу, что твой мир действительно прекрасен, и что в нем еще можно найти что-то, что принесет радость. Я обещаю, правда. Он улыбается, а Дазай плачет, роняя на серый бетон горячие капли. Он плачет. Забыв, что такое слезы, забыв про слабость, день изо для он носил в душе тяжкий груз вины и одиночества. Но сейчас он действительно плачет, потому что впервые кто-то обещал ему. И неважно, откуда он знает о Дазае так много, неважно, кто он, важно лишь то, что он ему пообещал. Пелена сходит с глаз, и перед Дазаем предстает самое прекрасное существо, какое только может быть на земле. Он — ангел. Этот мальчик, сидящий в одной рубашке и окутанный лучами рассвета, с грустной улыбкой и синими глазами-омутами, с руками, бледными как мрамор и хрупкими как стекло, пообещал ему. Правда пообещал. Сквозь слезы Дазай улыбается, его грудь все еще содрогается, а вместе с соленой влагой утекают частички боли, словно стеклышки, вынимаемые из раны. За окном скоро наступит день, рассветные лучи бледнеют, заливая уже все помещение ярким белым светом. Он пробивается сквозь стекло, танцуя бликами на бледном лице Дазая. Дрожащим голосом он произносит лишь одно слово: — С..спасибо, — надежда заполняет легкие, взрываясь тысячей маленьких бабочек внутри. -Теперь мы связаны. Я буду рядом на протяжении полутора лет, а потом...умру, но... взамен ты получишь то, что так долго не мог найти. Связаны. С этим странным существом. Дазай ничего о нем не знает, не знает, что он такое, но пока он может помочь, Дазай всегда будет безмерно благодарен. Но... -Ты... умрешь? -Да. Умру. Наконец смогу спокойно уйти. Это будет моя награда за твое спасение. Но Дазая все устраивает. Его очерствевшему сердцу плевать. Он потерпит этого парня полтора года, а потом оба получат то, что хотели. Чистая выгода. Но что-то все-таки заставляет мертвую плоть шевельнуться, дрогнуть от этого страшного слова — «умру». -Так значит, это — договор? -Это клятва. Ее нельзя нарушить. -Но как ты... как ты собираешься помочь мне? Это вопрос, мучающий Дазая на протяжении всего этого удивительного диалога. Как? Как он хочет помочь, если даже сам Дазай не знает, как это сделать. — А это уже — не твоя забота. Тебе нужно лишь быть рядом со мной. -… — И еще... Есть одно условие, и оно главное. -Какое? — Дыхание становится чуть чаще, но Дазай точно знает, что каким бы это условие не было, он его выполнит. Потому что это — шанс, возможно даже единственный в его жизни. Мальчик вдруг сглотнул и, сделав голос чуть тише, произнес: -Никогда, за все те дни, что я проведу с тобой, ни за что на свете тебе нельзя... — -Что? -...Влюбляться.